Публицистика

Раздумья у старого камня

Гражданская совесть и стариковские предчуствия повелевают мне высказаться вслух по поводу национальной нашей старины, за последнее время подвергшейся почти сейсмическому опустошению. Многое из сокрушённого, испепелённого по первому разряду усердием общеизвестных лиц уже не воротить. Тем громче надо вступиться в защиту уцелевшего. Оно, правда, одним воспоминанием прошлого не проживёшь. Старина любит красоваться в раме могучей современности, и сколько на нашей памяти увяло слав былых, не поддержанных деянием потомков!

Плохо бывает не успевшим включиться в гераклитов поток. Громадные империи уходят в пучину, как разломленные на штормовой волне старомодные корабли. Даже надменные религии пытаются пристроиться к ритму текущей жизни. Время от времени врываясь в застойные будни, новые, высшей целесообразности идеи порождают гиганстские, подобные Октябрю, события. Они перепахивают карту мира, разоблачают мнимое благообразие прежнего уклада, ускоряют бег технического прогресса. Так было и с нашей страной. Неторопливые историки, когда придут на смену нетерпеливым нынешним летописцам, подведут окончательный баланс совершившихся преобразований, с учётом их материальных достижений, выдвинувших нашу державу на первейшее, может быть, индустриальное место.

Словом за минувшие полстолетия накоплен немалый сундук добра, хотя на мой взгляд, и несколько одностороннего. Так, с веками, кладовые великого трудолюбивого народа пополняются всё новыми поступлениями его трудов и вдохновений. Но вот уже не видать под ними одного почтеннейшего, на самом дне хранящегося предмета, давно, в прошедшие времена называвшегося хоруговью. Из-за своей несколько подмоченной репутации словцо это на нашей памяти вышло из обихода.

Родившиеся было ему на смену были вскоре зашлёпаны губами ленивых ораторов, не в меру захватаны типографской краской. С тех пор не изобрели пока термина посвежее для обозначения знамён высшей святости, под сенью которых выигрываются всемирно-исторические сражения, совершаются неповторимые подвиги. В малой вещице этой сосредотачивается вера нации в своё песенное бессмертие, помогающая ей пережить любую во всём диапазоне стихийных напастей: от орды до чумы, от безвременья до кукурузы.

Как правило, реликвия эта представляет собой прямоугольный отрезок старой ткани, прострелянной и обгорелой местами, с подозрительно бурыми пятнами на ней. Но никому же в голову не придёт отдать её в химчистку. Опять же изображено на ней не клюшка хоккейная, не эксковатор или, скажем, мопед и другие эпохальные завоевания технического прогресса, а нечто давно отжитое и даже в ярость повергающее иных лукавцев, искусно задрапированных под передовых мыслителей; а порой даже вопиющий анахронизм мистического содержания, вроде, например, ликов архангельских, как известно полностью ныне опровергнутых посредством современных наук.

Но почему-то выясняется на практике: чем старее, чем глубже уходит корнями в прошлое такая, наивной рукой вытканная, картинка, тем большей, почти магической она обладает силой воздействия.

И оттого, что всё на свете подлежит тлению, самые твёрдокаменные скрижали в том числе, то подобным до крайности хрупким сокровищам пологается особая ласка и бережение. Предки наши от случая к случаю выносили из-под спуда на воздух сей изредившийся лоскуток, под колокольный звон поили весенним ветром досыта, молодили солнышком потускневшее золотое шитьё.

Иначе рассудительному государю никак и нельзя, а то в нужде как примется история ещё раз огнём да мечом поверять тебя на годность для самостоятельного бытия — сунешь руку в заветный сундук, а там ветошинка одна, вся в плесенях да в мышеединах. Такая в бой не поведёт. Помимо того, что велика и обильна, земля наша является сплошной равниной: почти без тряски из края в край проедешь по ней на колесе, чем, кстати, была значительно облегчена задача пытливых русских землепроходцев. Зато в чёрную минуту не оказывалось у нас никаких естественных географических преград — заслониться как от недолговременных европейских удальцов, стремившихся порезвиться на русских раздольях, пополнить казну, утолить воинскую спесь и любознательность, так и от потоков куда более грозной людской лавы, стихийно ввергавшейся к нам из незатухающих вулканов срединной Азии.

Тысячелетняя память, обогащённая бедами совсем недавних столетий, воспитала в русском национальном характере, помимо прочих достохвальных качеств, даже странную, казалось бы, при исконном нашем забиячестве, осторожность в обращении с судьбой. Голос прадедов не велит нам кичиться перед нею, хвастаться, идучи на рать: она учит считать цеплят по осени. Незажившие уроки последней войны подтверждают смертельную опасность всякого шапкозакидательства. Нет не о тугодумстве говорится в пословице насчет крепости нашей задним умом. Лишний раз она указывает, сколь трудно бывает учесть целиком все противоречивые и коварные обстоятельства, возникающие на просторе неохватных глазом территорий.

Наши былины и живопись не раз брали темой раздумья могучего, в броне, конного витязя на распутье, посередь мёртвой костью усеенного бранного поля. Заботливые деды и посмертно самими останками своиминаставляют уму-разуму опрометчивых внучат.

И в том состоит их наука, что никому в нашей необъятности знать не дано: что поджидает тебя впереди — поганая Калка, ничейное Бородино или славное поле Куликовское.

Для охранения подобных, ничем не огороженных пространств, применяется особое средство. Прибегнем здесь к образу неких дальнобойных пушек, заряжаемых порохом не совсем обычной рецептуры. Как не бывает настоящего солдата без спортивного азарта при выполнении задания, без прицельного, в самом безвыходном положении не покидающего юморка, без той профессиональной ненависти к врагу, что утраивала физическую стойкость окружённого, по глотку в болото загнанного белорусского партизана, — так и в упомянутом порохе, помимо всех воинских добродетелей, обязательно одно, почти невесомое, потому что зачастую даже подсознательное, вместе с тем шибче всякой живой воды важное вещество, настолько скрытое, даже целомудренное, что простыми людьми никогда не выставляется на показ.

К прискорбью, в последние годы оно у нас нередко заменяется беспечным административным оптимизмом, что в дореволюционном русском просторечии называлось обыкновенным «авосем». Может, здесь у меня и с запросом сказано, но стоит ли оставлять столь важное сомнение до практической проверки в битве, когда и в затылке почесать станет некогда. Не странно ли, дорогие братья и сёстры, что после стольких вчерашних уроков мы так и не открыли мобилизующее действие трезвого пессимизма. Сия, преследуемая у нас, способность живо вооброзить возможную изнанку некоторых парадных иллюзий хотя и способна омрачить тихие радости, получаемые от рыбалки и бесед, проводимых в тёплой, дружественной обстановке, всё же представляется мне далеко не бесполезной в нынешнем-то мире сплошь в минных полях, волчьих ямах да наголовных трещинах.

В такую пору мало бывает одной хозсмекалки, а желательно даже начальнику банно-прачечного отряда иметь родар в голове на двадцать лет вперёд. И здесь нам в особенности полезно со всей болью сердца вспомнить, вникнуть, подвергнуть беспристрастному анализу ту, потрясшую патриотов под незабываемый звон стекла, однуиюльскую речь в трагическом 41-м.

Так почему, почему же, именно почему, братцы мои, уже на второй неделе страшного поединка пришлось нам, несмотря на едва ли не каждодневные рассуждения про малую кровь на чужой территории, — почему пришлось пускать в ход такие необычные в нашей практике интонации, а в прекрасное суровое утро ноябрьского парада, четыре месяца спустя, выкатывать на передовые позиции столь устарелую, казалось бы, артиллерию с клеймами Суворова, Дмитрия Донского и даже сопречисленного к лику святых Александра Невского.

Причём делал это предельного авторитета человек, с грозным, на весь свет гулким именем. Нельзя забыть и того, что разговор вёлся о родном, кровном нашем Смоленске, а не о какой-нибудь заморской, хотя и дружественной чужбинке. О, сколь многого, при желании, можно добиться мимоходом — своевременным, куда надо, ударом зубильца.

И кто знает, как обернулась бы та военная страда, если бы к памятной дате третьего июля сии иносказательные пушки оказались заклёпанными чьей-то ночной, недрогнувшей рукой.

Поэтому и представляется мне, что поговорка о необходимости держать порох сухим имеет ввиду, прежде всего, состояние духа народного, которое я определил бы банальным чувством локтя в отношении соседа не только ближайшего по горизонтали данной эпохи, но и по таинственной вертикальной связи со своими самыми отдалёнными, давно растворившимися в земле родичами, положившими начало нашей с вами Отчизне. Уместно повторить вслух неплохую, двухсотлетней давности мысль Руссо: «Всякое применение власти для своей правомерности должно быть выражением народной воли и результатом действительного или молчаливого соглашения».

Под народной же волей понимается воля не только всех живущих в данное время индивидов («volonte de tous»), но и та воля, которая поддерживает жизнь народа среди сменяющихся столетий («volonte generale»).

Так раскрывается в полном объёме скрепляющее нацию воедино сотрудничество поколений.

Для меня любая, на сельском погосте, ромашкой да погремком заросшая могильная плита приобретает вещественную силу национального пароля. И вот почему до изощрённости высоко и тонко поставлен в некоторых западных странах культ кладбищ, несмотря на жгучий соблазн обращения их в дармовые пригородные каменоломни.

Жизненно необходимо, чтобы народ понимал свою историческую преемственность в потоке чередующихся времён. Из чувства этого и вызревает главный гормон общественного бытия, вера в своё национальное бессмертие.

Поэтическая традиция, утверждающая, будто чуть ли не основным источником всего вдохновительного вещества является популярная у нас берёза, упускает из виду, что поименованное дерево не менее успешно произростает и в смежных чужеземных владениях. На мой взгляд, гораздо больше содержится его в других, скоропереходящих, казалось бы, явлениях, например в милых и таких унывных напевах предпокосного, бывало, девичьего хоровода, в запахе ржаной краюшки под порное молочко, в косом мимолётном дождичке над Окой, даже в пресловутом дыме Отечества. Но, пожалуй, богаче всего этим живительным элексиром, почти вровень с молоком материнским, те молчаливые, на любое кощунство такие безответные, грубой поделки мемориальные камни, что раскиданы кое-где по лицу нашей державы щедрыми и простодушными предками.

Подразумеваются старинные здания, нередко архаического замысла, творения изрядных русских плотников, самородных тож гениев каменного дела. воздвигнутые на потребу стародавних чувств и обычаев, почти сплошь (извиняюсь за их творцов перед нахмуренными передовыми маслителями!) культового, то есть церковного назначения.

Большинство их — величавые соборы вкупе с онемевшими ныне, порою жалостно дивными звонницами, давно и жестоко источённые континентальной непогодой, поросшие по карнизам мелким кустарничком, как на гравюрах Пиранези, вдобавок обезглавленные усердием воистину безбожных активистов. И, право же, как надо не верить в свою победившую новизну, чтобы опасаться, как бы не распалась она в прах, не сгинула подобно адскому навождению при виде чудом уцелевшего, на ободранном скелете купола, зачастую даже поникшего креста!

Вообще надо признать, что последние вольготные полтора десятилетия были весьма печально использваны провинциальными властями, считавшими взрывчатку по дешевизне и сердитости мероприятия основным методом городского благоустройства: двигателем просвещения. Атеистический топор в руках воинствующего невежды, о чём предупреждал ещё Гёте, становится величайшим культурным бедствием, потому что сопровождается уже невозместимым для человечества ущербом. А ведь при наших-то просторах стоит ли строить даже похвального назначения коммунальные агрегаты, вроде прачечного заведения, уж неприменно, скажем, на месте храма Василия Блаженного, под предлогом, что, по слухам, оный Василий не возглавлял прогрессивно-освободительных тенденций своего времени.

Не вдаваясь в теологические дебри, также и в обсуждение религии как социального инструмента правящих классов, беру на себя жизнеопасное мужество вкратце объясниться по существу довольно ясного и кем-то нарочно запутанного вопроса.

На протяжении тысячилетий верховное понятие бога, как исходного начала всех начал, вместившее в себя множество философских ипостасей, национально окрашенных в фантастических мифах, когда-либо двигавших людьми моральных стимулов, ко всему прочему, служило ёмкой и неприкосновенной копилкой, куда человек с большой буквы — мыслитель и труженник, художник и зодчий — вносил наиболее отборное, бесценное, своё, концентрат из людских озарений и страданий, беззаветной мечты и неоправдавшейся надежды, наконец, свершений нечеловечески тяжкого труда.

Неизменно, сверх положенной дани, в размере десятины от трудов своих, люди оставляли небу треть, и половину, и всё достояние целиком, включая самоё жизнь иногда. Бессчётная вереница одержимых детской верой в своё же создание благоговейно возлагала на возвышение алтарей свои чёрные гроши, пофазно переплавлявшиеся затем через восторг художника и щедрость мецената в пленяющие воображение архитектурные конструкции, населённые поэтическими причудами и химерами, в свою очередь изготовленными из неупотребымых в быту чистейшего света и плотнейшего мрака, — воистину божественные шедевры, уж тем одним священные для всех нас, что в них сосредоточился совместный порыв иногда нескольких подряд людских генераций.

Непосильные для любой частной мошны, вобравшие в себя всякие первостепенные ценности эпохи, эти великие храмы от римского Петра до запомнившегося мне на всю жизнь, стрелой устремлённого ввысь Йоркского собора, от циклопического Абу-Симбела, сберегаемого с нашей же помощью на месте Нильской плотины, до крохотной, так радовавшей москвичей несколько веков подряд расписной каменной игрушки, что стояла близ нынешнего генерального московского купалища (что на месте всемирно знаменитого храма Христа Спасителя), называвшейся Ризположенье и сметённой туда же, в яму насильственного забвения, резвой метлой тридцатых годов, — они становились вещественными показателями не только тогдашнего уровня техники, эстетического мышления, организации коллективного труда, но и факелами неугасимого творческого духа, интеллектуальными вехами века.

В том горе наше, что вечно возвышающиеся над нами поистине гималайские исполины, так сказать, запятнавшие себя прикосновением к церковной теме: Леонардо и Рублёв, Бах и Микеланджело — доныне представляются иной худородной башке всего лишь тупицами и прихвостнями феодально-купеческой касты, продавшимися в холуйство золотому тельцу.

Наступление поздней зрелости во всех цивилизациях знаменовалось скептическим пересмотром потускневших миражей детства, но всегда неприглядной представлялась сомнительная доблесть — якобы в доказательство людского превосходства над божеством, посвински гадить в алтаре, дырявить финкой Магдалину на холсте, обрубать нос беззащитному античному Юпитеру.

Как и мы, ещё не родившиеся души, разноликие боги тоже толпятся в ожидании своей очереди у порога бытия, но во все времена по смещении прежнего божества, перед интронизацией очередного, устаревшего переводили на вечный пенсион мифа, легенды, сказки, а их жилища, хотя бы и лишённые тайны, всё же не утрачивали притягательной силы для посетителей.

Только вместо прежних паломников последние именовались туристами. По недолёту до небес, все заброшенные туда дохлые кошки неизменно возвращаются на темя содеявшего и вдохновителей. Но эти бедные, обветшалые камни заслуживают пощады и жалости также по причине очевидной выгоды. Продажа входных билетов ценителям прекрасного в течение ближайших лет даст больше валюты, чести и выгоды, нежели одноразовое обращение милой национальной святыньки в щебёнку для мощения непроездного колхозного просёлка.

Сверхбанальные истины эти требуют неотложного внедрения в сознание подрастающей смены, коим послезавтра, может быть, суждено встать у штурвала государственного управления. Наравне с обучением незрелых отроков и отроковиц, как надлежит обращаться со школьным имуществом, телефонами-автоматами, с лифтами общественного пользования, с древесными посадками и вообще как вести себя в лоне природы, которая есть отчий дом твой, полагалось бы не оставлять без внушения и поощряющих их грустную резвость родителей, разумеется, постепенно и терпеливо, во избежание преждевременного износа их мозговых извилин. Пока не поздно, надо довести до их сознания, что сегодня — это только промежуточное звено между вчера и завтра, что все мы нынешние — лишь головной отряд бесчисленных поколений, пускай закопанных где-то далеко позади, однако отнюдь не исчезнувших вчистую, а и посмертно взирающих нам вдогонку.

Существуют и некоторые другие связи между генерациями, кроме социально-экономической преемственности. Только забвением этого магистрального родства и объясняется, что иная ходовая щука ищет сегодня себе за границей глубинку посытнее. И, кроме налагаемой ответственности, какая радость заключена в безотчётном ощущении суровых немигающих глаз, провожающих тебя вдогонку в неизвестность будущего.

Было бы поучительно и занимательно провести на ходу беглую викторину среди подростков, собирающихся у вечерних кафе перед тем, как прошвырнуться под транзистор по местному проспекту, — знают ли они, скорые наследники и отрада наших стареющих меркнущих очей, что, к примеру, упоминавшийся в старых книгах Калита не имеет никакого отношения к проходному устройству в заборах, а Пересвет и Ослябя не являются техническими терминами в смысле неправильной фотоэкспозиции, а Россия — это не только кино на Пушкинской.

Известно ли подрастающим деткам, что печально ославленные как притоны разврата и порабощения древние наши лавры и монастыри: Валаам и Соловки, Суздальщина и Троице-Сергиевская обитель — были в старину боевыми и культурными форпостами русской государственности, так что сияние золота на куполах и звон колокольный звали предков наших к деяниям, в некоторой степени и обеспечившим их нынешнее благоденствие?

А знать сие надобно, потому что в наш век обесценения, казалось бы, неприступных фортификационных сооружений перечисленные обветшалые твердыни могут и сегодня оказаться крепостями похлеще хвалёных линий Зигфрида и Мажино. И лучше всего сравнить это с материнской ладанкой, что вешалась при разлуке на грудь возлюбленному детищу как нерушимое благословение на честный хлеб, на ратный подвиг, на сквозное безоблачное счастьице до самых наиотдалённейших правнучат.

Для вчерашних стариков утратить эту наивную памятку было всё равно что жизни лишиться, а недруги русских знают и доныне, что как сорвёшь её с нашего брата, тут его без рукавиц можно прямо в карман класть, гнуть, ломать, пускать на самое поганое непотребство. Впрочем, довольно на нашем веку было говорено о ничтожестве беспамятных Иванов и неиссекаемой силе Антеевой! Не блажью или преизбытком щедрот была навеена мысль о создании республиканского общества по охране национальных памятников, составляющих красу и гордость нашей страны.

В его задачи входит не только бережение, но и восстановление порушенных бурей мемориальных сооружений прошлого. Пополнять текущий счёт такого общества членскими взносами пионеров и продажей буклетов всё равно что с картузом по миру ходить на прокорм родимой матушки. Только на добровольные и частные подношения это великое дело не поднять...

И уж конечно не для праздного любования нужен нам блеск старинных куполов, ажурный узор башен, каменная мощь стен, под сенью которых предки наши отваживали от своего порога гостей непрошенных. Вот почему сам я частным образом голосую за добавочное ассигнование на пришедшую в ветхость национальную старину, как за меньшую, младшую часть священной сметы на вооружение и оборону.

1968 г.

Имя радости

Убийца на коленях. Оружие выбито из его рук. Он у ног ваших, победители. Ему хочется покоя и милосердия. Палач с вековым стажем оказывается вдобавок бесстыдником. .. Судите его, люди, по всем статьям своего высокого закона!

Никто не спал в эту ночь. В рассветном небе летают самолеты с фонариками. Старуха, солдатская мать, обнимает смущенного милиционера. Две девушки идут и плачут, обнявшись. Еще неизведанным волнением до отказа переполнена вселенная, и кажется, что даже солнцу тесно в ней. Трудно дышать, как на вершине горы... Так выглядел первый день Победы. Две весны слились в одну, и поэтам не дано найти слова для ее обозначенья. Мы вообще еще не способны сегодня охватить разумом весь смысл происшедшего события. Мы были храбры и справедливы в прошлом, эти битвы принесли нам зрелость для будущего. Мало прийти в землю обетованную - надо еще распахать целину, построить дом на ней и оградить себя от зверя. Мы совершили все это, первые поселенцы в стране немеркнущего счастья. Лишь с годами возможно будет постигнуть суровое величие прожитых дней, смертельность отгремевших боев, всю глубину вашего трудового подвига, незаметные труженики Советского Союза, не уместившиеся ни в песнях, ни в обширных наградных списках: так много вас! Если доныне празднуются Полтава и поле Куликово, на сколько же веков хватит нынешней нашей радости? Только она выразится потом не в торжественных сверканьях оркестров, не в радугах салютов, а в спокойном вещественном преображенье страны, в цветенье духовной жизни, в долголетии старости, в красоте быта, в творчестве инженеров и художников, садоводов и зодчих. Немыслимо в одно поколенье собрать урожай такой победы. Советские люди сеяли ее долго, каждое зернышко было опущено в почву заботливой и терпеливой рукой. В зимние ночи они своей улыбкой грели ее первые всходы, они берегли их от плевела и летучего гада, и вот под сенью первого ветвистого и плодоносного дерева собираются на пиршество воины и кузнецы оружия. Они запевают песню новой, мирной эры. И если только человечество сохранит мудрость, приобретенную в войне, как оно стремится сберечь боевую дружбу, этой величавой запевке подтянут все... а песня — как братский кубок, она сроднит народы на века! Какой нескончаемый праздник предстоит людям, если они не позволят подлым изгадить его в самом зародыше. Давайте мечтать и сообща глядеть за горизонты грядущего столетия — отныне это тоже становится умной и действенной работой. Мечтой мы победили тех, у кого ее не было вовсе: было бы кощунством считать за мечту их замысел всеобщего скотства.

Итак, пусть это будет гордый и честный, благоустроенный и строгий мир, в котором новые святыни воздвигнутся по лицу земли взамен разрушенных варварством, потому что святыня — постоянное горение живого человеческого духа. Молодые люди, созревшие для творчества жизни, отныне не будут корчиться на колючей проволоке концлагерей. На планете станут жить только мастера вещей и мысли, подмастерья и их ученики; многообразен труд, и только руки мертвеца не умеют ничего. Стихии станут служанками человека, а недра гор — его кладовыми, а ночное небо — упоительной книгой самопознания, которую он будет читать с листа и без опаски получить за это нож между лопаток. Красота придет в мир — та самая красота, за которую бились герои и которую люди иногда стыдятся называть, ибо наивно звучит всякая вслух высказанная мечта. Но теперь эта мечта гением Ленина возведена в степень точной науки и, кроме того, если не этой, то какой иною путеводной звездой руководиться всечеловеческому кораблю в его великих океанских странствиях?! Только безумец или наследственный тунеядец, питающийся людским горем, посмеет утверждать, что люди не доросли до такого счастья, что им приличней начинать свою жизнь в бомбоубежищах и кончать ее в братских могилах, что кровавое рубище и рабская мука совершенствуют добродетели и умственные способности человечества.

Люди хотят жить иначе, их воля переходит в действие. Новая пора уже настает, и это так же верно, как то, что мы живем и побеждаем. Мы родились не для войны, и когда мы беремся за меч, то не для упражнения в человекоубийстве, не ради веселой игры в Аттилу, какою сделали войну германские фашисты. Мы люди простые, рабочие. Освободительная война для нас — почетный, но тяжкий и опасный труд, неразделимый с другой, не менее сложной и нужной работой — возмездием. Иначе к чему была бы такая свирепая трагедия, где каждый акт длился по году, где боль и ужас были настоящие, где принимало участие все население земного шара? Мы приступаем к делу воздаяния без злорадства и с полной ответственностью перед потомками. Наш народ слывет образцом великодушия и доброты, но великодушие добрых он полагает сегодня в непримиримости к злым... Пусть невинные отойдут к сторонке. Благословенна рука, подъятая покарать преступление.

Мысленно мы проходим по оскверненной Европе. Нет в ней ни одного уцелевшего селения, где не ликовал бы сейчас народ, даже среди свежих могил и неззтушенных костров. Нельзя не петь в такое утро. Радость застилает нам очи, и порой пропадают из поля зрения дымящиеся руины, которые надлежало бы сохранить навеки в качестве улик последнего фашистского дикарства. Уже начинает действовать спасительная привычка забвенья, но история не хочет, чтобы мы забывали об этом. Едва стали блекнуть в памяти подробности Майданека и Бабьего Яра, она Освенцимом напомнила нам об опасности даже и поверженного злодейства. Этот документ написан человеческой кровью, и каждой буквы в нем хватило бы омрачить самый волшебный полдень.

О, эти полтораста тысяч чьих-то матерей и невест, обритых перед сожженьем! Детские локоны и девичьи косы, которые прижимали к губам любимые, которые нежно и бережно перебирал ветер, с прядками которых на сердце дрались на фронтах сыновья, отцы и женихи. Костный суперфосфат, окровавленные лохмотья, прессованная людская зола, упакованная в тонны и ставшая сырьем для промышленности и земледелия прусских... А ведь каждая кричала и тоже молила о пощаде, и единственным просветом в ее черной тьме была надежда на воздаяние убийцам. Нет, пусть слезы радости не затуманят ясного взора судей.

Итак, это фашистское чудовище, замахнувшееся на человечество, сгрызло в своих пещерах, может быть, двадцать миллионов жизней. Никто не удивится, если при окончательном подсчете эта цифра вдвое возрастет. Можно исчислить сожженные деревни, даже рубли, потраченные на порох и танки, - нельзя устроить перекличку мертвым. Сколько их, о которых некому не только плакать, но и вспомнить. Суд свободолюбивых народов разберется, кто повинен в содеянных мерзостях: не все, но многие. Они хотели обратить нас всех в бессловесных доноров костной муки и человеческого волоса. Но мир не пал, как Рим, который всегда любил класть свою тиару к ногам очередного Гензе-риха... Что ж, пришла очередь расплаты. Выходите вперед, оборотни и упыри, кладбищенские весельчаки и экзекуторы, не прячьтесь в недрах нации. Согласно параграфам германской юстиции, кара преступнику назначается за каждое преступление в отдельности: убивший троих приговаривается к смерти трижды. Всякий из вас должен был бы умереть по тысяче, по сто тысяч, по миллиону раз подряд — вы умрете по разу. Никто не упрекнет победителя в отсутствии милости. Уйдите же, перестаньте быть, истайте вместе с пороховою гарью, закройте гробовою крышкой свое поганое лицо, дайте нам улыбаться такой весне!

Пушки одеваются в чехлы. Милые лесные пичуги недоверчиво обсуждают наступившее безмолвие. Оно громадно и розово сейчас, как самый воздух утра над Европой. А еще недавно, когда истекали последние минуты войны, казалось — никакого человеческого ликования не хватит насытить его до конца. Нет, радость наша больше горя, а жизнь сильнее смерти, и громче любой тишины людская песня: Ей аплодируют молодые листочки в рощах, ей вторят басовитые прибои наших морей и подголоски вешних родников. Ее содержанье в том, о чем думали в годы войны все вы — наши женщины у заводских станков, вы — осиротелые на целых четыре года ребятишки, вы — солдаты, в зябкий рассветный, перед штурмом, час!.. Только в песне все уложено плотней, заключено в едином слове — Победа, — как отдельные росинки и дождинки слиты в могучий таран океанской волны. Это песня о великой осуществленной сказке, которая однажды пройдет по земле прекрасным, в венчике из полевых цветов, ребенком... Отдайтесь же своей радости — современники, товарищи, друзья. Вы прошагали от Октября до Победы, от Сталинграда до Берлина, но вы прошли бы и вдесятеро больший путь. Всмотритесь друг в друга — как вы красивы сегодня, и не только мускулистая ваша сила, но и передовая ваша человечность отразилась в зеркале победы. Не стыдитесь: поздравьте соседа, обнимите встречного, улыбнитесь незнакомому — они, так же, как и вы, не спали в эти героические ночи — машинист или врач, милиционер или академик. Нет предела нашему ликованью.

Да и отдаленные правнуки наши, отойдя на века, еще не увидят нас в полный исполинский рост. Слава наша будет жить, пока живет человеческое слово. И если всю историю земли написать на одной странице — и там будут помянуты наши великие дела. Потому что мы защитили не только наши жизни и достояние, но и само звание человека, которое хотел отнять у нас фашизм.

11 мая 1945 года