Воспоминания

Наталия Леонова

Наши деды

Оба деда моего отца жили в Зарядье, оба были купцами, у одного деда была бакалейная лавка, у другого - предприятие, которое имело название «Торговый дом Петрова». Это район Китай-города, один из старейших в Москве, вместе со своими старыми уголками, где находились дома моих прадедов, был одним махом похоронен под огромным нескладным ящиком, именуемым гостиницей «Россия». А перед этим была произведена, согласно выражению тех лет, «расчистка территории».

Еще в 1940 году, в конкурсе на строительство в Зарядье Дома Совета Народных Комиссаров вместе с братьями Весниными, К.Мельниковым, А.Щусевым и М.Гинзбургом участвовал и знаменитый Ле Корбюзье, предложивший сделать этот уголок старой Москвы архитектурным заповедником. К мнению великого француза не прислушались.

У моего отца ничего не осталось на память о тех годах, проведенных у деда, и он пытался найти старые фотографии, ездил в Донской монастырь, где хранились материалы Музея архитектуры Москвы. Но тщетно: интересующих его видов не было.

Но тут вмешалось в дело Чудо, которое любит тех, кто в него верит, хоть и не ждет, и в 1985 году папа получил письмо:

Уважаемый Леонид Максимович!

...родился я в 1911 году в Зарядьевском переулке, в д.2, и жил там до 1930 года.

...У меня в архиве сохранились фотоснимки Зарядьевского переулка, которые заснял мой отец еще до революции, эти снимки я посылаю вам, может быть, они вас заинтересуют...

Владимир Иванович Яковлев

Фотографий было несколько - виды Кремля со стороны Москва-реки, храм Христа-Спасителя, Зарядьевский и Ершов переулки и еще одна, с надписью: «Управляющий домами Берга Иван Александрович Яковлев около квартиры Леона Леоновича Леонова в доме номер 13 по Зарядьевскому переулку». Впрочем, слово «квартира» в данной ситуации звучит черезчур громко...

Автор письма - сосед деда, и возможно, еще мальчиком он забегал к нему в лавку за свежим хлебом и леденцами. Я позвонила по указанному телефону, разговаривала с Владимиром Ивановичем, но, увы, восьмидесятилетний старец не сохранил в памяти ничего, что было бы мне интересно.

Зато дом номер 31 на фотографии присутствует - над двумя узенькими окошками и почему-то двумя дверями вывеска «Леоновь». Таким образом эти виды старой Москвы, добавленные к папиным воспоминаниям, позволили мне найти это место на старой карте города и нарисовать, хоть и приблизительно, схематичный план дедовой лавки.

Леон Леонович Леонов, дед моего отца, имел бакалейную лавку в Зарядье, в которой торговал около пятидесяти лет. Лавка эта была примечательной, так как там можно было купить все - хлеб и картошку, нитки и халву, керосин и мыло, даже свежежареную колбасу «рубец», которую тут же приготовляли в кипящем сале на газовой гарелке. Свою торговлю дед никогда не оставлял, даже в родную деревню не ездил, лишь его жена Пелагея Антоновна каждое лето уезжала из города в Полухино, не бросала своего деревенского хозяйства.

Постоянные покупатели не платили Леону Леоновичу каждый раз, а все записывалось в книгу, и папа мальчишкой иногда вносил в нее все данные о покупках.

Леон Леонович сам делал горчицу, сам солил огурцы. А бабушка Пелагея Антоновна рассказывала даже, будто бы от самого градоначальника приезжал то ли чин, то ли ординарец за леоновской горчицей - такая слава дошла о нем до Тверской.

Был он неграмотным и потому любил, чтобы сын, а затем и внуки читали ему что-нибудь вроде «Киевского патерика» или житий святых Киево-Печерской лавры, - он с влажными глазами, качая головой, слушал про их подвиги и коварство лукавого.

Отец мой помнит деда стариком крепким, хоть и небольшого роста, с суровой внешностью, но с мягким характером. Соблюдал Леон Леонович все старинные обычаи, был религиозен и любил по воскресеньям и праздникам ходить в Чудов монастырь, в Кремль.

Теперь Чудова монастыря нет... А был он основан на месте ханского конюшенного двора в 1365 году. Через шесть столетий не нашлось во всей бескрайней России иного местечка для нового театра, как тот уголок, где предки воздвигли церковь во имя чуда святого архистратига Михаила, древнейшей святыни монастыря, и церкви Благовещения Пресвятой Богородицы, где хранилась чтимая москвичами чудотворная икона святого Николая. С великой горечью вспоминал отец об этой утрате - действительно святое было место. Вот и тянулся туда, в Кремль, весь люд из Зарядья.

Папин знакомый, Владимир Николаевич Иванов, присутствовал при сносе Чудова монастыря и рассказывал, как переносили оттуда мощи митрополита Алексия в Благовещенский собор, а потом в Лефортовский храм, как пятьдесят гробниц русских цариц и стариц вытряхивали из своих захоронений и перетаскивали в подземелье Архангельского собора...

А как славно, как нежно именовали зарядьевцы имевшиеся в их округе храмы - церковь зачатия Анны, что в Углу, церкви Иоанна Богослова под Вязом, Николая Чудотворца Красный Звон, Николы Мокрого, что на Болоте.

Господи! От таких названий на сердце тепло, а душа радуется!..

Совсем близко от тех мест, рукой подать, между Москвой-рекой и храмом Христа-Спасителя, стояла уютная изящная церквушка с поэтическим названием Богородица на слезках, одна из старейших в Москве. Мама помнила, как ее взрывали, - просто так, заодно с храмом, одним махом.

О том, как выглядело Зарядье на рубеже веков, написал писатель П.И.Богатырев в книге «Ушедшая Москва»: «Само Зарядье, как то: улицы, переулки, дома и квартиры - было грязно до неузнаваемости и пропитано ужасным воздухом... Улицы и переулки тесные, народ какой-то обдерганный - даже жутко становилось. Бывало, вырвавшись оттуда, радостно вздохнешь свежим воздухом.» Бог ему судья. Но именно там жили мои деды.

Полстолетия безвыездно торговал в своей лавке Леон Леонович, обеспечивал зарядьевцев всеми повседневно необходимыми товарами и накопил за всю жизнь 17 тысяч рублей. А в 1918 году все забрали, ни сыну, ни вдове - ни копейки.

Рассказывал об этом папа, несколько уклоняясь от темы:

— А то еще был «день сундука»...

Этот эпизод уже из жизни семьи Сабашниковых, которые после пожара и потери всего имущества переехали на Девичье поле. В этом же доме, на втором этаже жил некто Ионас, латыш, фамилию которого папа уже не помнил, досаждавший Михаилу Васильевичу сверх меры. Может быть, и следующий инцидент был делом его рук. Деда не было дома, когда к бабушке вторглись солдаты. Она потом описала произошедшую сцену. «Они» обшаривали комнату, а один из явившихся попутно сладко вспоминал свою еще довоенную поездку в Париж:

—Бордели там!.. Дают пять фото - выбирай любую!.. Вот широко-о-о живут!

Залезли в сундук, нашли отрез на брюки, чудом унесенный с пожарища, - взяли. Самый старший, лет пятидесяти, оглянулся, уходя, вдруг заметил у бабушкиной кровати каретные часы - схватил. И они отправились дальше, по своему маршруту, завершать «день сундука». Зловещая усмешка зачинателей новой эпохи...

Папин отец Максим Леонов приехал в Москву десятилетним мальчиком, бросил сельскую школу, где проучился лишь полтора года, - надо было помогать вести дела в лавке.

Про своего отца папа мне рассказывал довольно подробно - что первой его женой была Евдокия Ивановна Федосова, что могила ее находится рядом с могилой его второй жены - Марии Петровны, моей бабушки, что входил он в Литературно-музыкальный кружок суриковцев, увлекался театром, писал рассказы, создал типографию и книжный магазин совместно с Филиппом Степановичем Шкулевым... Магазин этот, под названием «Искра», находился на Тверском бульваре, возле памятника Пушкину, продавали там в основном литературу революционной направленности - например, Пауки и мухи К.Либкнехта, За что они борются и проч. - был за это арестован. И тут папа вспомнил одну деталь - арестован был только М.Леонов, Ф.Шкулев остался на свободе.

Думаю, надо пояснить - речь идет о том Филиппе Степановиче Шкулеве, который являлся автором широко известной революционной песни, распеваемой строителями светлого будущего на демонстрациях:

Мы кузнецы, и дух наш молод,
Куем му счастия ключи.
Взвивайте выше рабочий молот,
В стальную грудь сильней стучи!

После ареста Максима Леоновича Шкулев явился к его жене, Марии Петровне, с заявлением:

— Мадам, не впутывайте меня в эту историю!

Филиппа Степановича не тронули, оставили на свободе. Выкрутился! Даже, кажется, он занимал какие-то посты после 1918 года. Хочу подчеркнуть некоторые черты характера папиного отца - незлопамятность, мягкость, терпимость к людям. Он не прервал дружбу с этим человеком и даже принимал его у себя в Архангельске.

Из Таганской тюрьмы дед уезжал в ссылку, имея в кармане 11 рублей 50 копеек, и тем не менее в Архангельске он сумел создать типографию совместно с Алексеем Матвеевичем Алексиным и газетчиком Николаем Иванивичем Юрцевым и издавать большую краевую газету «Северное утро».

Как в 1908 году арестовали отца, папа хорошо помнил - это было при нем. Ночью разбудили, устроили обыск, перепуганная, растерянная мать так и стояла в одной сорочке, что-то накинув на плечи, когда уводили в тюрьму ее мужа. Во время одного из свиданий она стала советоваться: «Как поступить с детьми?» Максим Леонович дал самый простой совет — отправить в деревню к бабке. Даже через восемь десятков лет папа вспоминал это с чувством боли - трудно сказать, как тогда сложилась бы их жизнь.

Бабушка с пятерыми детьми вернулась в Зарядье... Вся ее замужняя жизнь длилась десять лет - с 1898 по 1908 год. Устроилась работать кассиршей в магазине Ивана Михайловича Костяницына, где наверху было страховое общество «Россия», а рядом гимназия Шписс.

— Это то самое здание, где теперь ГПУ, на Лубянке, — пояснил папа.

Время для семьи было нелегкое, троих детей бабушка похоронила— десятилетний Володя упал в замерзающую реку и не выдержал тяжелейшей простуды, трехлетний Коля подцепил какую-то заразу — папа помнил лишь, что у него болело горло, а единственная девочка в семье, Леночка, которую бабушка до смерти вспоминала с тоской во взгляде, погибла от скарлатины.

Один эпизод из далекого детства остался в папиной памяти незабытой детской обидой. Мальчишкой, еще в начальной школе, он увидел в витрине магазина фонарик, облюбовал его, но купить не позволяло материальное положение семьи. Он стал копить деньги на осуществление этой мечты — как он это делал, не знаю, но думаю, что это было непросто. Наконец, с долгожданным приобретением, счастливый, он явился домой, где мать этот фонарик обнаружила, отобрала и вернула обратно в магазин за полцены. Я слушала - и нам обоим до боли было жаль того далекого, оставшегося в ином времени, мальчугана.

Дважды это воспоминание проявилось в папином творчестве. Первый раз — в пьесе «Обыкновенный человек», в разговоре Ладыгина, вырвавшегося из нищеты и ставшего известным оперным певцом, с племянником Алексеем: «Меня в детстве отовсюду гнали, и все кругом было: нельзя, нельзя, нельзя. Я слишком долго ждал, братец, когда все будет: можно, можно, можно». И слышит ответ: «Значит, ты мстишь прошлому... или все еще утоляешь детский голод?»

Второй раз — в последнем романе «Пирамида», в эпизоде, когда старофедосеевский батюшка совершает на рассвете «бегство недоимщика» и оказывается у ворот детского парка, где кружится старинная русская карусель, от которой веет «милой неправдой». Мимо него промчалось «то самое, навек пленившее его воображение, помесь чего-то с чем-то, деревянное существо неустановленной породы с озорной усмешкой на круглой роже» — карусельный зверь. И он «явственно ощутил руку покойной матери на плече, увидел себя — босого десятилетнего сиротку и присел в смутной надежде доглядеть что-то в драгоценном видении детства». Это разбередило в нем печаль о чем-то несбывшемся...

Отец Матвей признался «карусельному директору»: «Еще давно, дитенком, в престольный праздник на Зосимовой у нас ярмарке уж как мамку свою за подол тянул к карусельке, вроде твоей, покататься... даже не обернулась. ...Так до околицы и пятился в безмолвном рыдании с оглядкой на чудо, пока не затмилось слезой да пылью таежной. «Сбывается твое мечтание», — ответил тот. И вот отец Матвей уже в колеснице «фараонова типа», а в запряжке — симпатичный, размалеванный в полоску продолговатый зверь с плутовской ухмылкой, косящийся на батюшку, дескать — узнает ли?»

И батюшка обрадовался ему как родне, как посланцу оттуда, и конь понес его в пряничную страну детства»...

От ученических лет сохранились — я бы сказала — чудом! —папины похвальные листы, пройдя сквозь три страшных войны, кровавые неурядицы, смуты и пожар 1974 года.

ПОХВАЛЬНЫЙ ЛИСТ

Ученику 4-го класса Московской 3-й гимназии
Леониду Леонову... в награду
за отличное поведение и хорошие успехи в науках

Москва ноября 27 дня 1914 года

Огромный нарядный лист, где в многоцветном орнаменте размещены фотографии, посвященные празднованию 300-летия царского дома Романовых и 100-летию Отечественной войны 1812 года, портреты великого государя Михаила Федоровича, государя императора Александра Павловича, Николая II, Александры Федоровны и царевича Алексея.

Грамота, выданная в 1915 году, украшена поскромнее — шла война, а грамота 1916 года — уже фотографиями солдат, под лозунгами «За веру, царя и Отечество», «Все для войны, все для победы» и трогательной надписью внизу:

Прошу вас, добрые люди: согрейте беженца духовно и телесно и утешьте его сознанием, что понято вами безысходное горе его

Как актуально звучит этот призыв в наши дни!

Сохранилась и фотография папиного класса. Сам он где-то сзади, на галерке, так что я с трудом его обнаружила, а в первом ряду худенький мальчик, с которым папа был дружен - единственным из соучеников — до самой его смерти, Наум Михайлович Белинкий. Я хорошо его помню — молчаливый, исключительно доброжелательный, с печальным взглядом голубых глаз, человек несложившейся судьбы. Папа его называл — Немка. Странно звучит:«Немка, как живешь?»

— Папа, почему ты его так неожиданно называешь?

—Не знаю... Кто-то в гимназии так его назвал, еще в первых классах... и привыкли...

Теперь мне остается только сожалеть, что я не порасспросила его. Наум Михайлович рассказал бы мне об их гимназической жизни.

Весной 1918 года папа окончил гимназию с серебряной медалью. К лету по Москве пошли слухи об арестах и расстрелах гимназистов. А тут еще трагедия с братом одного из папиных соучеников, Ивана Давыдова, мальчишкой-гимназистом, решившим схулиганить, — он позвонил в Сокольнический Совет депутатов и поинтересовался: «Это Совет собачьих депутатов?». За баловство он заплатил жизнью — расстреляли. После этого бабушка решила спасать сыновей: Бориса отправили куда-то на Мезень, а папа оказался под Архангельском, в артиллерийской школе прапорщиков, куда его мобилизовали белые, что впоследствии едва не кончилось трагедией.

Через неделю после прихода красных в город деда арестовали первый раз. Папа попросил разрешения ехать вместе с отцом. Настроения в то время были настолько либеральны, что ему ответили: «Пожалуйста, пожалуйста!» Но под арестом дед пробыл недолго. Рабочие типографии, любившие своего редактора за доброжелательный и мягкий нрав, устроили демонстрацию перед исполкомом: «Освободить нашего Максима Леоновича», — и добились его возвращения домой.

Вскоре, месяца через три, в Архангельске появился английский флот — военные суда вошли в порт. Максим Леонов обсуждал с сыном, что делать, как жить? Многие из города разбегались, уезжали за границу. Уходя из города весной 1920-го, англичане предлагали деду уезжать вместе с ними, обещали места на пароходе. Он спросил мнение папы, который отказался покидать Россию:

— Кто нас там ждет? А нищенствовать можем и дома...

Через два месяца после ухода англичан появились красные и снова арестовали деда. Этот арест отличался от первого. За деда вступился Даниил Крентюков, народный поэт, бывший в уезде партийным секретарем. Деда освободили — тогда такое еще было возможно. Однако он вернулся домой уже больной туберкулезом. Папу он не застал, так что поптощаться они не успели, — настало время, когда молодежи надо было срочно уходить: в городе шли расстрелы. Папа пошел к местным властям и сказал: «Если вы меня ни в чем не подозреваете, то дайте работу». В это время молодежь вступала в военную бригаду, уходила на юг. С ними добровольцем ушел на фронт и папа.

Лет пятнадцать назад папа отдал мне архив деда, Максима Леоновича, привезенный ему из Архангельска. Всего-то навсего один портфель! — но я перебирала все имеющееся там с тяжелым сердцем. Прожил этот человек пятьдесят семь лет, состоящих из нелегкого детства, неуемной энергии, многочисленных начинаний, увлечений, порывов, а завершенные в маленьком магазинчике с детскими игрушками...

Написала я эту фразу, и мысль моя ушла в сторону, увлеченная некоей аналогией. Было у меня два деда, почти одногодки, Михаил Васильевич Сабашников и Максим Леонович Леонов. Упомяну кратко основные вехи их судьбы.

Сабашников вырос в купеческой среде, в 1891 году создал издательство, был признанным общественным деятелем, меценатом. На родине своих предков в городе Кяхте, в Сибири, создал в городской гимназии библиотеку, куда отсылал все публикуемые им книги. После революции его неоднократно арестовывали. Но он выжил. Его издательство преобразовали в издательство «Север», где он стал уже только редактором. А в тридцатые годы он работал всего лишь в артели, выпускающей пособия для создания детских игрушек. Многие выступали в его защиту, считая преступным использовать дар человека такого масштаба на столь незначительном поприще. Но — безрезультатно.

Леонов вырос в купеческой среде, в 1905 году создал книгоиздательство, был общественным деятелем, обьединил вокруг себя народных поэтов-самоучек. На родине своих предков, в селе Почеп, устроил народную библиотеку-читальню, даже из Архангельска посылал туда книги. Его тоже неоднократно арестовывали. Был сослан. Но выжил. Типографии лишился. Последние годы работал всего лишь продавцом игрушек в маленьком магазинчике. И за него тоже заступались, считая нецелесообразным использовать столь активного человека как простого продавца. И тоже безрезультатно. Материальные возможности и культурный уровень семей,из которых они вышли, были различны. Но ход судьбы!!..

Итак, я возвращаюсь к архиву Максима Леонова, поместившемуся в небольшом портфеле. Там лежат опубликованные сборники его стихов, тетрадь со стихами, написанными во время пребывания в Таганской тюрьме, фотографии актеров и актрис с дарственными надписями — кого там только нет! — Шаляпин, Комиссаржевская, Рахманинов. Письма, газетные вырезки с заметками о Максиме Леонове и о процессе над ним. Одна из заметок привлекла мое внимание — оказывается, в 1908 году, когда дед сидел в Таганке, там чествовали память тюремного врача — доктора Гааза, жизнь свою положившего на то, чтоб облегчать страдания заключенных, и на открытии ему памятника уголовники прочитали стихотворение деда:

Он отдал нам всю жизнь свою,
Он был отцом родным в неволе,
Как рыцарь доблестный в бою,
Искал он лучшей людям доли.

Он уничтожил страшный прут,
И, среди пошлости и грязи,
В сердцах вовеки не сотрут
Святую память о Гаазе.

Он наш и сердцем и душой,
Его святая память с нами -
И здесь, в стенах тюрьмы сырой,
И там, за крепкими стенами

Но больше всего меня поразила рукопись воспоминаний. Я стала читать ее и не смогла оторваться, пока не окончила...

У меня было сложное отношение к деду, поскольку трудно простить и забыть то, что он после окончания срока ссылки в Архангельске не вернулся в Москву к жене и детям, а остался с новой невенчанной женой. Я чувствовала, что и у папы осталась в душе боль, и поэтому не удивилась, когда он сказал:

— Звали ее Мария Матвеевна Чернышева, поэтесса маленькая... рабочая швея... Она очень ухаживала за мной, когда я туда приезжал... Как-то она сказала бабушке: — «Вот у тебя пятеро детей, а он ушел ко мне».

А бабушка в эти годы троих малышей, одного за другим, отвозила на кладбище. И папа мой в девять лет полной мерой познал то, что называется безотцовщиной.

Как говорится, пути Господни неисповедимы.

Я читала воспоминания деда - детство в деревне, маленькие друзья, игры, песни... Женитьба на Евдокии Ивановне... Затем переезд в Зарядье... Обычаи, обряды... Увлечение стихами, театром, мечта стать актером... Ссылка в Архангельск...

Все написано таким прекрасным чистым русским языком, детали подмечены наблюдательным добрым взглядом, все пронизано неизменным, едва уловимым теплым юмором.

Впечатление от воспоминаний сиединилось с картиной его второго ареста: окрестности Архангельска, где среди мшистых болот под прицельным бдительным оком вооруженного красного конвоира дед, по колено в воде, извлекает из трясины полуистлевшие трупы расстрелянных... И неожиданно для меня самой на душу снизошло светлое, сладкое чувство примирения.

* * *

А теперь я хочу вернуться в Зарядье...

Итак, Зарядьевский переулок дом номер 13, бакалейная лавка с вывеской "Леоновь". А если выйти от Леона Леоновича да свернуть направо, а затем еще раз направо — в Ершов переулок и пройти по нему совсем немного, можно было попасть прямо в «Торговый дом Петрова», к Петру Васильевичу, другому моему прадеду.

Петр Васильевич был внуком Петра Дорофеевича Петрова, чей портрет висит в папином кабинете. Как и дед, он был колоссального роста и силы. Его племянник, Николай Андреевич Петров, работавший сторожем в Игнатьевском переулке и читавший наизусть поэмы Пушкина и Некрасова, говорил папе про его деда, что мог он носить пог мышкой груз до двадцати пудов. Так ли это — трудно сказать, но, как говорится, дыма без огня не бывает. Лавку в Зарядье, судя по сохранившимся письмам, открывал не он, а его отец Василий Петрович, но жил он в Москве уже постоянно.

В одной шибко недоброжелательной статейке я прочитала, что мой отец был «выходцем из старообрядческой московской семьи». Ни мои ближайшие родственники, ни я никогда об этом не слыхали. Если это сведение взято из доклада профессора Н.К.Кольцова, сделанного в 1926 году, то могу только сказать, что этот доклад изобилует ошибками и каждый содержащийся там факт требует дополнительной проверки. Зарядьевские купцы Леонов и Петров были православными.

После ссылки Максима Леоновича на север двое его детей — Борис и Николай — переехали жить к Леону Леонову, а Леонид, Владимир и Лена — к Петрову. Папа хорошо помнил Петра Васильевича, говорил, что дед любил почитать газеты, интересовался политикой, отличался хлебосольством и ему нравилось по праздникам собирать гостей. Внуков очень любил и, хотя и обладал крутым, суровым, вспыльчивым характером, никогда не поднимал на них руку.

И отменно играл в шашки. В Зарядье устраивали соревнования, собирался местный торговый люд. Но деда никто не мог обыграть. Однажды папа неожиданно выиграл у него партию, а дед печально сказал:

—Значит, мне теперь жить уже недолго.

Папа ощутил себя взрослым, и ему тоже стало грустно.

Нелегко было деду на старости лет прокормить неожиданно увеличившуюся семью, хлеб доставался ему тяжело — папа вспоминал, как привозили бумажные мешки с макулатурой и дед сортировал их содержимое уже отяжелевшими старческими руками.

Об одном случае папа вспоминал, горько упрекая себя: попросил он у деда двадцать копеек на кино — дед не дал, тогда он за обедом положил в стакан чаю две ложки сахару вместо одной. Дед посмотрел строго — и одной, мол, хватит. И тогда папа пошел к другому деду, Леонову, жившему тут же, поблизости, за углом, принес пакет сахара и поставил на стол. Было ему тогда тринадцать лет, а вот теперь, восемьдесят лет спустя, сидит качает седой головой и твердит: «Обидел, обидел я старика... Как я мог так поступить?»

В последние годы жизни Петр Васильевич внезапно пристрастился к спиртному, стал пить запоями. В такие дни, вспоминает папа, он уходил в своей лавке в заднюю комнату без окна, забирался в угол и проводил дни в одиночестве, а водку ему приносили бутылями. Когда же кончалось это затворничество, он выходил оттуда — огромный, жилистый, лохматый, с красным лицом, — шел, покачиваясь и говорил, помахивая пальцем: «Не обижайте детей».

Про его жену Марию Ивановну Зенину, тоже из купеческой среды, мне приходилось слышать очень много самых добрых слов — от папы, мамы и от моей няни, бабы Насти. Сохранилась фотография: Мария Ивановна, Мария Петровна (ее дочь), Татьяна Михайловна (моя мать), Лена (моя сестра) и ее кукла Матреша. Одним словом, с учетом куклы Матреши, пять поколений нашей семьи...

Как приятно бывает найти что-либо, некогда принадлежавшее уже ушедшим: так я нашла в папином ящике среди гвоздей, гаек и винтов печать деда «Максим Леонович Леонов», в собственном стенном шкафу — давно забытые мною баночки, выточенные папой на его токарном станке из склеенных листов плексигласа, а среди старых моих фотографий — фотографию молодой Марии Ивановны Зениной, сделанную почти полтора столетия назад. Могу сказать не лукавя, совсем не потому, что она мне прабабка, — удивительно хорошее, породистое, красивое лицо.

У Петровых кроме папиной матери, Марии Петровны, были еще две дочери, Надежда и Екатерина. Бабушка говорила, что, когда папа родился, Катя захотела посмотреть ее первенца — подошла, долго всматривалась из-под руки и, сказав: «Ах, вот он какой!» — ушла, ничего более не добавив. Папа помнил, что она была со странностями — то не ела, оставляя пищу для любимых ею мышей, то начинала прорицать, за что ее считали блаженной, жила в комнате с занавешенными окнами, писала стихи, из которых бабушка запомнила одну строчку «папашенька бесчувственный». Рассказав мне это, папа добавил, что ему тепло «вспоминать Катю».

В его романе «Пирамида» есть одна такая, чуть тронутая — Ненила из семьи отца Матвея, которая любила зимой бегать по снегу босиком. Это, наверное, знак памяти о давно умершей тетке Екатерине.

Известный генетик Н.К.Кольцов в 1925 году пытался составить родословную моего отца, изучал его предков, и мне интересно привести некоторые его высказывания. Отмечая в семье Петровых высокое развитие интеллектуальных способностей, он пишет:

«... Еще Петр Дорофеевич Петров, крепостной крестьянин начала XIX века, грамотей, пишет и получает письма. Его внуки и правнуки любят книгу, читают газеты, следят за политикой; Андрей Васильевич — «олимпийский дядюшка», его сын, Василий Андреевич, — деревенский атеист, читающий Ренана. Дочь, Ольга Андреевна, на полевых работах занимает подростков, декламируя им на память лучшие произведения Пушкина».

«...Племянница Петра Васильевича — Анна Евгеньевна Петрова — получила высшее образование, работала в Париже и потом в Москве, была первой женщиной, получившей в Московском университете золотую медаль за студенческую работу, так что факультету пришлось хлопотать перед министром Кассо об особом разрешении о выдаче медали женщине вопреки всяким прецедентам. В настоящее время она занимается психологическими исследованиями и состоит доцентом I М.Г. университета, опубликовала ряд интересных работ по психологии...

Для евгениста эта родословная представляется не менее богатой с генотипической точки зрения, чем помещичьи дворянские семьи, давшие крупных талантов. И нам отнюдь не приходится удивляться тому, что в последних поколениях она дает нам такого талантливого своеобразного молодого писателя, как Л.М.Леонов, и женщину-доцента А.Е.Петрову...

Алкоголизм старших членов родословной является не причиной, а следствием неполного проявления ценных наследственных способностей. Когда могучая физическая сила и высокий интеллект не могут найти в окружающих их условиях сколько-нибудь полного применения, их избыток находит выход в алкоголизме. Несколько случаев психической ненормальности в семье Петра Васильевича Петрова никакого отношения к алкоголизму П.Б. не имеют: он начал пить после рождения младшей дочери. В этом отношении родословная Петровых — Леоновых напоминает родословные всех крупных талантов, не исключая А.С.Пушкина и Л.Н.Толстого».

Высказывания Кольцова о том, что причина алкоголизма кроется в невозможности найти применение духовным и интеллектуальным способностям, звучит злободневно и в наши дни...

Хочу привести здесь отрывок из завещания прабабушки, сохраняя его орфографию, Федоры Андреевны Петровой, жены Петра Дорофеевича, написанное более полутора столетий назад, в котором кроме светлого разума чувствуется какая-то прощальная поэтичность:

"Любезные мои дети по своему я усердно желаю вам жить нераздельно хоша плотию будите порос да сердцами своими буте вместе соединителны добро и кол красно еже жити брате вкупе еще него спод созиждет дом то всуе тружаемся надеющиеся на Господа да не погибнут. Желаю вам спастися и телесного здравия и на усопших помяните сотворите вечную память желаю вам оставаца з благополучием а мне время приходит свое дом костем моим темная могила ее душа моя неизвесное место прошу вас любезные дети воздохните обо мне пролейте свои слезы ко небесному царю
Оставляю вам сие писмо духовный и келейный совет".

В 1921 году папе дали направление в Москву - учиться. Он уехал к своему дяде, двоюродному брату матери, Алексею Андреевичу Петрову, поскольку отец был в Архангельске, а мать уехала к себе на родину, в Ярославскую губернию. Он пришел на Большую Якиманку, 22, рано утром. Чтобы не будить семью дяди, присел на тумбочку и ждал до восьми часов. Когда же потом постучал в дверь квартиры, ему открыл незнакомый человек и сказал, что Алексей Андреевич уехал и вернется не скоро. «А вы кто ему?» — «Племянник». — «Ну, проходите». Звали соседа Александр Васильевич Васильев, был он молод, лет тридцати - тридцати пяти, жил с женой Натальей Васильевной и дочкой Наташей, и, на папино счастье, оказался гостеприимным — напоил, накормил и устроил на ночлег. Вечером позвал ужинать — папа был голодный, и не хватило сил отказаться. Но на следующий день завтракать не стал — время было трудное. Надо было устраиваться на работу. У Васильева была слесарная мастерская, где он чинил примусы, лудил самовары. Папа предложил ему себя в помощники. «А вы умеете это делать?» — «Научусь...». Но без конфуза не обошлось: однажды, когда Александра Васильевича не было дома, он решил счистить накипь с самовара, взял для этого стамеску... бедный самовар от такой процедуры красивее и новее не стал. Увидев результат папиной работы, Александр Васильевич только и сказал: «Ай, ай», — а потом добавил:

— Ты пока пойди погуляй, а то сейчас хозяин за ним придет.

Когда часа через два папа вернулся, самовара уже в мастерской не было.

— Как все это у него обошлось, — говорил мне папа, — не знаю. Великодушный был человек! Каждый день его вспоминаю.

Работал он в мастерской у Васильева месяца полтора-два, спал на диванчике, на котором ноги не помещались, но эта работа была для него спасением — «это было знамение небес».

В университет поступить не удалось, так как на собеседовании некто — доцент Удальцов — поинтересовался, кого из писателей папа любит больше всех. А услышав фамилию Достоевского, которым папа зачитывался с двенадцати лет, преподаватель весь покоробился, передернулся и,высказав рад уничижающих суждений, подвел итог: «Вы нам не подходите!».

Хотел стать художником, но в Строгановское училище тоже не приняли. Явился он туда в заношенной шинели, в которой приехал с фронта, Фаворский с ним едва разговаривал — более чем холодно. Так что папа остался без высшего образования.

Продолжалась работа в мастерской... И вышел в это время случай, который мог закончиться совсем неблагополучно: ночью всех разбудил стук в дверь, вошли какие-то люди, усиленно разыскивая «езертиров труда», и уверзли папу и Васильева на биржу труда. документы, выданные папе еще в Крыму, устарели, а работа в частной мастерской не являлась чем-то вызывающим доверие, так что ситуация была небезопасная. На бирже за столом в большой комнате сидели три женщины и двое мужчин и, как судьи, проверяли документы и расспрашивали подходивших к ним по очереди людей, определяя степень их дезертирства. С документами папа вышел из положения, посадив на дату чернильное пятно, но частная мастерская?.. И вдруг он вышел из себя и, припертый к стенке, стал кричать: «Вот когда я на фронте один все газеты выпускал, я был нужен, а теперь вместо того, чтобы помогь, во мне ищут «дезертира труда!». Подействовало. Одна из женщин вскочила, стала его утешать: «Ну что вы так нервничаете? Все в порядке будет, идите назад, работайте в мастерской...» Что-то записала, что-то отметила, и их отпустили восвояси.

Устроиться на работу в редакцию помог случай — папа встретил Николая Васильевича Юрцева, бывшего совладельца отцовской типографии в Архангельске, который, расспросив его о жизни, предложил стать сотрудником газеты: «Красный воин». Главным редактором газеты был Сергей Алексеевич Лапашев, друг Юрцева, а командующий Московским военным округом Николай Иванович Муралов помогал газете, чем мог. Прямо за стенкой, в редакции газеты «Печать революции», секретарствовал, также как папа, Фурманов, тогда еще совсем молодой, — папе было двадцать два года, а тому — двадцать семь. Теперь папа стал каждое утро ездить на работу, в переулок возле Дома ученых, а по вечерам, часов до одиннадцати, помогал Васильеву в мастерской.

Скоро вернулся домой Алексей Андреевич Петров, и папа переехал к нему. Комната у дяди была крошечная — кровать да гардероб, но после фронта ему было там хорошо и уютно. По воскресеньям ездили на рынок за бараниной, на примусе жарили ее с картошкой... «Жили мы дружно и весело», — вспоминает папа. С удовольствием подшучивали друг над другом. Папа то нитку к сапогам дядиным привязывал — дядя за сапогами руку тянет, а они от него уходят; то рукав пальто пркреплял к дверце гардероба — дядя ее открывает, а там вроде кто-то сидит и эту дверцу тянет на себя. Зато Алексей Андреевич размещал мокрые полотенца над дверью...

Жилось там папе хорошо, и он по вечерам усаживался на кровать, брал на колени лист фанеры и писал свои первые рассказы. Так был написан «Туатамур», задуман «Петушихинский пролом».

С редакцией газеты «Красный воин» был связан художник Вадим Дмитриевич Фалилеев — там печатали его иллюстрации. Папа однажды относил ему домой то ли газеты, то ли рисунки, его оставили пить чай, расспрашивали о жизни. Сам Вадим Дмитриевич и его жена Екатерина Николаевна были очень приветливы и доброжелательны, а узнав, что папа живет с дядей в крошечной комнатке, предложили переехать к ним и жить в мастерской. Это было весьма кстати, так как Алексей Андреевич собирался жениться и вопрос о будущем жилье уже стоял перед папой.

Сорокатрехлетний Фалилеев был широко признанным художником, лектором и профессором в Строгановском училище, а затем во ВХУТЕМАСе. Папа переехал к нему на Большую Якиманку (дом 54, кв. 4), в дом, снесенный в тридцатых годах, где в мастерской устраивали «Среды», собиравшие искусствоведов, книгоиздателей, писателей, музыкантов, художников.

Жизнь вошла в новое русло. Рядом были люди, окружившие его отеческим теплом и заботой, полные желания помочь и поддержать все его творческие устремления.

Екатерина Николаевна Качура-Фалилеева, тоже художница, сделала в 1922 году прекрасную акварель — папа за работой в этой мастерской. Чувствуется и атмосфера дома, и портретное сходство есть, и сразу видна папина любовь к Достоевскому — за его спиной висит портрет, кто изображен на фотографии сразу видно, не спутаешь.

Работу свою над рассказами папа продолжал уже в новых условиях — ему выделили часть комнаты, мастерской, у него появился хоть и небольшой, письменный стол. Вадим Дмитриевич давал ему листы ватмана, на которых папа писал... Нет, можно сказать, не писал, а рисовал свои рассказы — настолько красив был его почерк, выполненные в цвете заставки, общее оформление листа.

В папином архиве лежит одна такая сделанная его рукой книжка: переплет из коричневого ватмана, выполненный с использованием краски, самим же папой и изобретенной, текст написан особым шрифтом, почти древнеславянским, а графическое исполнение заставок, с применением акварели, говорит о том, что из него вышел бы отличный художник. И дарственная надпись: «Танечке Сабашниковой».

Взяв эту книжечку в руки, я подумала, что можно было бы ее опубликовать — факсимильно, так красиво, так эффектно она выглядит. Но, к великому своему разочарованию, нашла бумагу, на которой рукой папы было написано: «Запрещаю публиковать потомкам»...

Екатерина Николаевна однажды не выдержала, поинтересовалась:

— Ленечка, что это вы там все время пишите? Почитали бы нам!

Таким образом Фалилеевы стали первыми его слушателями. А вскоре Вадим Дмитриевич предложил папе почитать рассказы его гостям и пригласил человек пятнадцать-шестнадцать, среди которых были Соломон Юльевич Коппельман, владелец издательства «Шиповник», и издатель Михаил Васильевич Сабашников. Читал папа рассказы и «Сказание о Калафате», написанные еще в 1916 году. Оно должно было войти в особые поэмы, но вместо этого папа включил его в роман «Барсуки».

И в этот же вечер оба издателя предложили опубликовать его рассказы. Так решилась их судьба. В «Шиповнике» был напечатан «Бурыга», в издательстве Сабашникова в 1923 году — «Петушихинский пролом», посвященный Илье Семеновичу Остроухову, затем «Деревенская королева», «Бубновый валет», «Валина кукла» с гравюрами А.Кравченко, «Конец мелкого человека» и в 1924 году «Туатамур» с посвящением С.Ю.Коппельману.

И.С.Остроухов, с которым папа познакомился у Фалилеева, также устроил у себя дома, в Трубниковском переулке, чтение этих рассказов. В 1923 году папа познакомился со всеми членами семьи Сабашникова, а младшая дочь Михаила Васильевича — Татьяна — скоро стала его женой. Вадим Дмитриевич заметил их взаимную симпатию, сыграл роль свата — переговорил с папой («А не хотели бы вы жениться?»), а потом с Михаилом Васильевичем Сабашниковым.

25 июля 1923 года родители мои обвенчались в церкви села Абрамцево. Время было тяжелое, свадьба была скромная, присутствовали в основном родственники и друзья семьи Сабашниковых. На свадебной фотографии — мама с белой фатой, папа в темной суконной куртке, бабушка, дедушка, мамин брат (через тридцать лет расстрелянный), профессор Г.А.Рачинский, юрист и теософ Б.П.Григоров с женой и дочкой Надей, Б.Д.Фалилеев с дочкой Катюшей, А.Д.Самарин, обер-прокурор Святейшего Синода с внучкой (или дочкой?).

Усадьба А.Д.Самарина была где-то в Переделкине, где теперь городок писателей, пруды назывались Самаринскими, а на нашем участке еще долго сохранялись аккуратные гряды от самаринского картофельного поля. Папа был знаком с его сыном Юрием, который рассказывал, как он был у Николая II, докладывал об Обществе милосердия, собиравшем пожертвования в фонд раненых.

— И в Москве, и в Петербурге, и на Дальнем Востоке есть это общество, даже в Кушке.

— А Кушка — большой город? — спросил Николай Александрович.

Но тут вбежала его дочка: «Обедать!». Распорядок дня был строг и ненарушаем, все встали и пошли, оставив вопрос без ответа. Он же рассказывал, как встретил в Думе Горемыкина, который показал лист из письма Николая II, где говорилось об его отречении, — «...вот не успел сказать об этом Самарину... вернее, язык не повернулся сказать старику...».

А вскоре Юрия Самарина выслали из Абрамцева на Украину, он писал папе, просил помочь ему перебраться обратно. Увы, помочь ему вернуться в родительский дом папе было не под силу.

Через год после свадьбы был опубликован роман «Барсуки».

Далее - Наталия Леонова. Рассказы отца