Воспоминания

Вадим Дементьев

Пирамида

Над текстом романа «Пирамида» Леонид Леонов работал несколько десятилетий. Под конец своей длинной жизни глаза его ослабли, он почти ничего не видел. Нужны были помощники, в череде которых оказался и я.

Это была каторга. Все, что пишут о других писателях, ничто в сравнении с леоновской работой.

Как огромное раскидистое дерево, роман имел бесчисленные ответвления, тайные гнезда, отживший сухостой. Черновики рукописи, варианты в десятки раз превосходили объем основного текста. Да и срок работы над книгой фантастический — почти полвека.

К моему появлению в московской квартире Леонова каркас романа был уже выстроен, начерно сшит, но отделка еще продолжалась.

В работе Леонид Максимович вел себя как диктатор. Подчеркивал: «Я работаю строго». Самое удивительное, что, не имея возможности читать, он помнил из текста романа (более семидесяти печатных листов) чуть ли не каждую фразу, поворот мысли. И мучился оттого, что любое серьезное изменение, а иногда и деталь влекли за собой новый крепеж и соседних, и дальних глав.

И здесь уж никто ему не в силах был помочь. А степень его отчаяния и не представить!

Леонов успевал к моему ежедневному приходу надиктовать на диктофон интересующий его отрывок (или поправить текст) и просил обычно записывать. Клюнет хрупким пальцем в клавишу, уже привычную в его полуслепоте, послушает две-три фразы, выключит машинку:
— Не та, не то... Эх, как плохо!.. Лучше записывайте!
И начинаете голоса надиктовывать:
— Ну-ка, почитайте, что там получилось?
И опять:
— Не то, не то...

Видя эти мучения, я пытался подсказывать хотя бы синоним, близкое значение слова.
— Нет, нет! — махал руками. — Ох, как вы не чувствуете. Позднее я заметил, что любые эти подсказки Леониду Максимовичу не нужны, они отторгались как чужеродная ткань. Но и сидеть пень пнем тоже не хотелось.

Завораживали до отчаяния это бормотанье, вскрики боли от упущенного в глубинах памяти слова, всплески почти детской радости, когда удавалось-таки его подцепить. Так проходили дни, недели, месяцы.

Нужно еще добавить, что стояла летняя жара, по хворости Леонид Максимович не позволял открывать форточки, и если отойти надолго от стола, то можно было вернуться к пепелшцууже, казалось бы, готового текста:
— Я тут без вас кое-что поправил.

Правда, под вечер отделывали набело несколько предложений, на том и расходились.
Но, не успевал я еще прийти в себя дома, как раздавался телефонный звонок со знакомым хрипловатым голосом:
— Я подумал, что нужна переделка. Приходите ко мне пораньше!

Где-то на середине работы я пустился на хитрость. Дома отпечатал на машинке два-три абзаца и с гордостью наутро показал окончательный текст.
— Почитайте! — и он сухими кулачками уперся в стол.
Со всем своим вдохновением принялся я декламировать.
— Второе предложение перечтите!
Начал уже с раздражением в груди.
— Ну, здесь надо поправить!..
И снова весь клубок распустил.

Увещевал я Леонида Максимовича, как ребенка: мол, мы никогда так не закончим. Вы же дали обязательства, Ванга вам напророчила. Роман ждут... Реакция следовала тут же:
— И не буду печатать. Пусть останется прижизненным наследством.

...С тех пор «Пирамиду» перечитываю по главам, по абзацам. Что казалось мукой, стало счастьем той сумасшедшей и никогда не испытанной мной уже работы. Доделывала книгу с женским терпением Ольга Овчаренко, и то скрывшись с рукописью в больнице. А шел Леониду Максимовичу Леонову в то лето девяносто четвертый год.

Будет ли еще русская литература?..

Далее — Инна Ростовцева. «Здесь со своею болью обитаю я»