Воспоминания

Сергей Харламов

Тайна света, идущего изнутри

Где есть еще благовест колокольного звона, но нет пустырей и скверов на месте снесенных храмов и церквей? Где на соборе Василия Блаженного еще есть написанные древним мастером «цветочки в горшочках», привидевшиеся блаженному Василию и которые уничтожили деятели архитектуры буквально на наших глазах?

Леонид Максимович помнил и Зарядье с его бесконечными торговыми рядами, заваленными всякой всячиной, родной и заморской снедью, прекрасно описанными в романе «Лето Господне» Ивана Шмелева.

Хорошо помнил и трактиры, где, как на картинах Б. Кустодиева, под иконой с лампадкой, степенно отдуваясь, извозчики-лихачи пили чай, вспоминал, что в трактире купца Петра Сергеевича Кукуева был орган и довольно большой. Были органы и в других трактирах, потом они бесследно исчезли, как и сами трактиры, ставшие либо столовыми либо кафе с жесткими как дерево шницелями или безвкусными котлетами.

Жизнь предреволюционной Москвы, где все тесно переплетено, связано друг с другом в единой неразрывной цепи, постоянной и, казалось бы, вековечной, как запах душистого коровьего масла и горячих калачей к завтраку, запомнилась писателю на всю жизнь. Та жизнь предреволюционной России, о которой Иван Бунин сказал впоследствии, что наши дети не в состоянии будут даже представить себе, какая она была, Россия.

Современник И. Бунина и М. Горького, С. Есенина и В. Маяковского, А. Толстого и А. Куприна, он прекрасно помнил то время, когда сбрасывали с «корабля современности» Пушкина, а с ним и всю русскую культуру, загоняя «клячу истории» левым маршем в лагеря светлого будущего. Когда разгоралось в сердцах людей адово пламя всесокрушительной борьбы с великим прошлым, а главное, с Самодержавием и Православием, как верно сказано у поэта революции: работа адова будет сделана и делается уже. Когда шла борьба с той структурой мира, которая дала возможность существовать не только одной России, но и другим, замиренным ею народам не один век. Природа, мир, как Божье творение, отрицалось, с ним нужно было только бороться. Бывшая единая и неделимая Держава, оплеванная, оклеветанная, обезглавленная, расчлененная на республики, брошенная в «грязь революционных преобразований», конвульсировала на последнем издыхании. Не было ни одной святыни, которой бы ни коснулась кощунственная, святотатственная рука палача.

Такие понятия — как доблесть, честь, совесть, вера, правда — подлежали изъятию.

Герой романа «Вор» Митька Векшин, исполнявший обязанности комиссара дивизии Красной армии, за убитого в бою любимого коня отрубает руку пленному белому офицеру, поручику, заставив его при этом отдать ему честь.

Как и всякое великое произведение, роман «Вор» — многоплановый. Вслед за первым видимым планом — содержанием романа, выступает следующий пласт —духовно-нравственного порядка. Дело в том, что честь являет собой внешнее выражение совести, гласа Бoжьего на земле, то есть честь имеет прямую связь с совестью, святостью и, наконец, с правдой, которую честь офицерская оберегает.

И когда отсекается рука, «отдавшая честь», то отсекается не просто рука, а целое мировоззрение, выраженное этим жестом. Так отсекалась эпоха, вся предшествующая культура с ее великими представителями, отсекались морально-этические и духовно-нравственные ценности, являющиеся стержневыми в образе жизни народа, в его укладе. Отсекался целый мир...

Для меня событием огромной важности была встреча с Леонидом Максимовичем, который случайно обратил внимание на мои графические работы. Произошло знакомство, переросшее в дружбу.

Но жизненные хитросплетения могут быть просто удивительными и бывают не только в романах Достоевского, а и в жизни. Татьяна Михайловна родилась и провела свое детство в имении своих родителей Сабашниковых в деревне Костино под Петушками. А это недалеко от того места, где проживаем мы летом всей семьей. Дом в деревне Чуприянове мы приобрели у Анны Константиновны Борисовой, уроженки этих мест. А она когда-то была нянькой у двух девочек Сабашниковых, стало быть, и у Татьяны Михайловны.

Много лет минуло с тех пор, много утекло воды. Нет ни Анны Константиновны, ни Татьяны Михайловны, как и нет тех еловых аллей парка, которые вспоминала Татьяна Михайловна, и роскошного пруда у дома своих родителей.

Теперь там мерзость запустения. От дома остался один огрызок, рядом деревообрабатывающий цех, какие-то подсобки и вместо пруда грязный водоем. От былой красоты и следа не осталось. Сколько же таких мест в России, пораженных язвой безобразия? А красота — вещь не простая, она духовного порядка, ее уход из жизни предворяет наше душевное опустошение и затем — духовный распад. Наша теперешняя жизнь — свидетель тому.

Знание жизни, точные характеристики и замечания Леонида Максимовича просто поражали. Я их запомнил не только как точные советы, а как афоризмы, отлитые образным языком.

«Если художник не знает, как вставляется сук в дерево, не знает, как изображать этот узел — это не художник или плохой художник».

«Важна деталь, — говорил он, — открой ее и через эту деталь, как через увеличительное стекло, выявишь суть предмета».

«Никакого конкретного иллюстрирования, художник должен выявлять не литературно-повествовательную канву, а образное начало произведения, его настроение, должен аккомпанировать автору. Иллюстрация — музыкальное сопровождение произведения». «Художник не должен думать о том, как изобразить эпоху или свое время. Он сам его нутро, его нерв и должен работать только над сокровенным, над тем, что близко его душе. Необязательно гигантские картины писать, работа может быть маленькой, но сокровенной. Художник должен показать свое нутро, и в этом будет отображено время. Должен быть тайничок, и этот тайничок — пульс и нерв эпохи».

Человеческая жизнь, судьба одного человека тесно переплетена с судьбой своей страны, своего народа. От того, что происходит в сердце человеческом, зависит и происходящее в мире. Будет устроение в доме сердечном, будет устроение и в мире.

Он глубоко переживал события, происходящие в нашей стране, особенно те, что произошли в последние годы. Каково было ему видеть, как вновь с трудом собранная, разваливается великая держава, сначала СССР, потом Россия.

«Что они делают? — горевал он. — Татарстаном и Башкортостаном отрезают нас от Сибири и Дальнего Востока. Расчленяют Россию, фаланга за фалангой, как тело разымают на части — с другой стороны обратная генетика идет: отсутствие патриотизма, трусость, страх, рабская психология, — 70 лет не прошли даром, 40 миллионов уничтоженных. Говорят, что теперь 120 миллионов русских. Вряд ли! Из них 40 миллионов дебилов, стариков и старух. Молодых нет, откуда детям взяться?

По радио только рок и передают, как будто дьявол на адской свирели играет: все дергаются, прыгают, настроение отвратительное становится, все раздражает — бесовщина, одним словом».

«Как во время татарского ига, люди и сейчас должны собраться в храме. Как тогда, прячась от татар, молились: стены каменные, пение, смотришь в с точку — там Бог. Если и погибали, то все вместе, в одпoм храме. Нас может спасти только Бог».

«Власть захватили страшные люди. Они уже собрались. Что будет, страшно подумать. Они заменяют милицию, дадут новым пайки, а те направят оружие против нас».

Господи, до чего все точно. События октября 1993 года подтвердили эти слова, народу была учинена такая кровавая бойня, перед которой меркнут фашистские злодеяния второй мировой войны; убивали из танков женщин, стариков, детей, называя убиенных «фашистами».

«Нас может спасти только Бог»,— повторял он.

Леонид Максимович был глубоко русским человеком с православной душой. Много раз во время наших прогулок он читал псалмы Давида, особенно любил повторять сто тридцать шестой псалом «На реках Вавилонских тамо седохом и плакохом...», который поется за всенощным бдением три субботы подряд перед великим постом.

Был такой разговор. Зашла речь об известном перебросе вод с севера на юг, я говорил о том, что «перебросчики» доведут свою работу до конца, несмотря ни на что, ни на героические усилия против этого ученых, писателей, художников, общественных и государственных деятелей.

Говорил, что время наше безблагодатное и не все ладно в этом мире.

Он, внимательно посмотрев на меня, вдруг сказал слова, поразившие до глубины: «Душу, душу надо устраивать, а там и все остальное устроится». Странно было слышать эти слова от писателя, создавшего образ борца за родную природу Вихрова и его антипода, представителя лженауки, духовного отца «перебросчиков» — Грацианского. Но потом я понял, что в этих словах писателя выразилась вся вековечная народная мудрость, имеющая свою, корневую, глубинную систему, питающую всю русскую литературу и культуру, где основными духовными ценностями, мерилами законов бытия были и являются совесть, сострадание, смирение как антипод «гордыне», правда, а в основе всего — любовь, как высшее понимание красоты и гармонии мира, где устроение души было и остается главной задачей. Как сказано было, «душа человеческая стоит больше, чем все царства мира». И нет никакой другой, окольной дороги в рай, кроме как через устроение дома сердечного.

Однажды Леонид Максимович сказал, что ожерелье из жемчуга ценно не длинной нитью или округлостью жемчуга, а светом, идущим изнутри. Не этот ли свет духовный и нравственный являла собой великая русская литература, начиная с Ломоносова, Пушкина, Гоголя и Достоевского? Не за этим ли светом шли лучшие представители русской культуры к мудрым старцам в Оптину пустынь, ища ответа на мучившие их важные вопросы о смысле жизни, об устроении народа и назначении человека на земле? Для чего Бог создал человека грешного, дерзкого, смертного? Потом же, укрепившись духовно, несли слово любви и боли за родную землю, несли философско-этическую мораль в мир.

Подобно этому шли в наше время к мудрому человеку и великому писателю Леониду Максимовичу Леонову люди разных возрастов и профессий, государственные мужи и начинающие писатели, ища доброго совета и поддержки в трудном начинании. Да и просто приходили поведать о своих трудностях или поделиться своей радостью. И каждому находилось доброе слово, и каждый уносил с собой частицу света и тепла, излучаемых великим русским писателем Л. М. Леоновым.

В 1990 году был возвращен прихожанам и вновь открыт храм Большое Вознесение у Никитских ворот. На праздник Вознесения был Патриарший ход из Успенкого собора Московского Кремля в храм. День был пасмурный, накрапывал дождик, но когда патриарх стал говорить о значении такого события, как открытие храма, облака как бы разошлись и просияло солнце. Это было чудо. С историей храма связано имя Пушкина, он венчался в нем. Ермолова была его прихожанкой, здесь пел на клиросе Шаляпин. Последнюю службу в этом храме отслужил патриарх Тихон, и по его благословению были отпеты мальчики-юнкера, расстрелянные красными из пушек в Кремле (история повторяется, тогда танков просто не было). Убиенные были снесены в храм, и, как вспоминали очевидцы, весь пол был устлан телами молодых красивых юношей, безусых и с усами.

Однажды в храме была панихида по Ф. М. Достоевскому. Я предложил Леониду Максимовичу пойти вместе и поставить свечку тому, кого больше всего любил и последователем кого считал себя Леонид Максимович. Он согласился. Трогательно было видеть, как стоял и молился со всеми с зажженной свечой в руке патриарх отечественной литературы, осеняя себя крестом.

Он и потом приходил сюда, постоянно интересовался тем, как идут реставрация и ремонтные работы, стал жить жизнью храма, как прихожанин. Причащал его после долгого перерыва настоятель отец Владимир Диваков. Вместе пришли мы к Леониду Максимовичу, у которого к этому событию — приобщенйю святых тайн — все было готово. В комнате прибрано, на столе и столике белые скатерти, чисто и опрятно — всё светилось радостью и тишиной.

Александр Трофимов. Все благодарно вспомнится