Воспоминания

Николай Карцев

Телемуки Леонида Леонова

В 1950 году обшие друзья представили меня, еще молодого, но прошедшего армейскую службу, в том числе и всю войну, уже классику советской литературы, пятидесятилетнему Леониду Максимовичу Леонову. Это и по сей день памятное, сокровенное событие. В ту пору был я на партийной работе и учился в аспирантуре на кафедре советской литературы, и, конечно же, знакомство с автором «Барсуков» и «Соти», другом А. М. Горького, стало просто большим счастьем.

С тех пор прошло почти 40 лет, и я неизменно благодарен Леониду Максимовичу за доброе, дружеское отношение. Первые же записи произведений Л М. Леонова в авторском исполнении состоялись в 1957—1958 годах. Тогда после трудных и долгих уговоров Леонида Максимовича буквально с трудом привели в студию звукозаписи на улииу Качалова. После нескольких минут записи дали ее прослушать исполнителю. Наверное, ему понравилось, ибо он как-то приободрился, успокоился, даже осмелел и стал читать снова. Читал все более проникновенно, с небольшим мягким надрывом вдыхании и открыто выраженной грустью и даже скорбностью в голосе.

Эти свойства речи Леонова характерны для него и в простом общении, если разговор идет о чем-то серьезном. Такое чувство, что он каждый раз, даже поверяя ранее сказанное, снова и снова глубоко переживает его смысл. Первый шаг был сделан, а на протяжении двух-трех последующих дней были записаны фрагменты из «Русского леса», «Три ночи у костра» — вставные новеллы из знаменитых «Барсуков», исполнение, блестящее по языку и мастерству авторского чтения. К сожалению, кроме отрывков из «Русского леса», записи эти переда¬вались в эфир едва ли не один раз. Это — о чтениях самого автора. Что касается его про-изведений, то все его пьесы, за исключением «Метели», транслировались не единожды. Делались специальные инсценировки, в том числе, конечно, «Русского леса». Мне хорошо известно, что Леонид Максимович отрицательно, пожалуй, даже «гневно» отрицательно, относится к театральным и кинематографическим трансформациям этого своего эпического романа, но к радийной инсценировке — одобрительно.

Делал эту многосерийную постановку для радио режиссер Д. Вурос, основные исполнители — Ю. Борисова, Н. Гриценко, Ю. Яковлев...

В самом начале 1960 года состоялась первая киносъемка Л.М. Леонова для телевидения — в условиях необыкновенно трудных. На Шаболовке был всего один небольшой съемочный павильон, кассеты перезаряжались в буквальном смысле под шубой, и в довершение всего неведомо откуда появлялись различные шумы, что делало синхронную съемку почти невозможной. Пришлось выдерживать не просто сердитые, но и справедливо злые леоновские замечания. Наверное, режиссер Н. Игнатова хорошо все это помнит, ибо и ей досталось. Да и в самом деле было стыдно за тогдашнюю неустроенность шаболовского телецентра.

В ту же пору для литературно-драматической редакции записано выступление старейшего поэта, друга А. Блока и С. Есенина, Сергея Митрофановича Городецкого. Надеюсь, что сохранились на пленке эта воспоминания, чтение стихов. У меня же на сборнике его стихов дарственная, но горькая надпись: «Н.П. Карцеву на добрую память о моих телемуках. С дружеским приветом. С. Городецкий».

И все-таки, все-таки мы продолжали снимать, благодаря чему сохранилось авторское чтение глав А.Т. Твардовского из поэмы «За далью даль», которое сумел зафиксировать на пленке один из пионеров телевидения, режиссер Л. А. Пчелкин; должны сохраниться кинозаписи бесед К. И. Чуковского о русском языке, стихи А. Блока и шекспировские тексты в исполнении знаменитой нашей трагической актрисы Алисы Георгиевны Коонен и другие.

Тогда же, во время съемок глав из «Русского леса» в авторском чтении, и мне пришлось принимать на себя справедливые удары.
— Если хотите, чтобы к вам в телевидение пришли писатели или художники, то извольте сделать так, чтобы все было отлажено. Вы меня пригласили, я пришел работать. Да, да. Для меня это тяжелая, изнурительная работа. Ни за что больше сниматься не буду.

Но вскоре сниматься Леониду Максимовичу пришлось и помимо его согласия.

К столетию со дня рождения А. М. Горького в 1968 году на торжественном заседании Леонов делал доклад об основоположнике советской литературы. И сегодня с уверенностью могу сказать: доклад удивительной силы и значимости для истории советской литературы и ее будущего. Прямая трансляция этого заседания и доклада записывалась тогда на пленку с экрана кинескопа.

Очень, очень жаль, что, когда в 1972 году потребовались эти съемки, обнаружить их мне не удалось. Сохранилась лишь фонограмма выступления. Надо, непременно надо искать и найти. Такие пропажи уж очень дороги для нашей культуры.

...После всех этих перипетий в нашей литературной редакции возникла мысль к 50-летию Октября осуществить для телевидения постановку леоновских «Барсуков». Известно, что первую авторскую инсценировку в 1927 году поставил Б. Е. Захава в Театре имени Евг. Вахтангова. Мы хорошо понимали, что телевизионный спектакль, по сути дела многосерийный фильм-спектакль, как он замышлялся, должен основываться не только на старой пьесе, но и включить гораздо более обширный материал романа. И, естественно, новые трудные переговоры с Леонидом Максимовичем. И, конечно же, не было никакого упрямства, но была понятная озабоченность, желание сохранить слово, прозаический текст романа. Уговорить Леонова невозможно. Можно хотя бы немного убедить, но аргументация должна быть весьма основательной. Короче, это удалось. Мы получили согласие не только на пьесу, но и на включение многих дополнительных текстов, отобранных прекрасным редактором Г. А. Энгеевой и одобренных самим автором. Это, собственно, был один из первых профессиональных сценариев именно телевизионного спектакля по роману. Осуществил постановку талантливый режиссер телевидения В.М. Рыжков.

В этот период и здесь проявилась добрая черта Леонида Максимовича. Нет-нет, да и напоминая нам о первой своей работе на телевидении, он активно интересовался ходом дела, подчеркивая, что это ведь спектакль, а не его личные съемки. Не раз встречался с режиссером, редактором и, более того, охотно соглашался встретиться и побеседовать с исполнителями—актерами Малого и Художественного театров (кстати говоря, оба эти театра ставили многие пьесы Л. Леонова).

28 января 1968 года состоялась для нас, работников литературной редакции телевидения, и, конечно, для актеров, очень памятная многочасовая встреча. Было это в небольшом репетиционном зале Школы-студии МХАТ, директор которой, В.З.Радомысленский, тоже, помнится, присутствовал. Помню А. П. Зуеву, А.Н. Грибова, совсем молодого Славу Невинного (который весьма оперативно успел сбегать в Пушкинскую книжную лавку, купить леоновский шеститомник и дать Леониду Максимовичу для автографа). Довольно подробная запись этой интересной беседы у меня сохранилась.

Речь шла о романе, времени его написания, о московском Зарядье и его быте, о чертах и характерах того или иного персонажа. Анастасия Платоновна Зуева трепетно вспоминала о первой леоновской пьесе, поставленной во МХАТе,— «Унтиловск». Леонов говорил о В.И. Немировиче-Данченко, о К.С. Станиславском. Актеры сетовали на состояние сегодняшнего (для того времени) репертуара, много было сказано о своевольной трактовке в театре русской классики (именно тогда была осуществлена постановка чеховских «Трех сестер» в Театре имени Ленинского комсомола). Удивительно колоритным оказался рассказ Леонова о Зарядье. Не могу не восстановить хоть немногое из того по записи.

«Орган там был. (Речь шла о механическом инструменте в одном из трактиров.) Захава обратился ко мне и говорит: «Я никогда такого органа не видел».
— А был такой Кукуевский трактир. Поедем?
— Поедем.

Приехали туда. Я вошел. От этого трактира ничего не осталось. Стены были ободраны, штукатурка... Я говорю:
— Ничего нет, органа нет.

ал в столовой, сидим, спросили что-нибудь поесть.. Дали нам шницель неопределенного цвета, скорее красного дерева. Сели и водки даже не спросили. Потом гляжу я: старичок, маленькая бородка, серый пиджак, серые брюки, заправленные в сапоги, косоворотка с нашитой ленточкой. Я посмотрел на него — сам Кукуев, владелец трактира. А трактир потрясающий был — этот орган, извозчики... прямо Кустодиев, понимаете.

Я увидел этого Петра Семеновича, встал, поклонился ему. Потом он подошел ко мне:
— Простите, личность мне ваша незнакомая.
Я говорю: — Я внук Леона Леоновича Леонова.
— Ах вон как. Позвольте спросить: служите где али от себя работаете?
От себя работать — длинно объяснять. Я говорю: служу.
— Хорошо, хорошо.
Сижу, происходит какой-то длинный разговор. Говорит:
— Я заведую столовой.
Я спрашиваю:
— Петр Семенович, а где же орган, машина?

Машина эта отличалась тем, что там был сломан клапан и когда она играла, то получалось всхлипывание, придыхание на определенной ноте. Это придавало какое-то очарование.
— Где же орган?
Он до этого сидел бледный, глаза тусклые, как у судака, а тут вдруг глаза стали черными, выпрямился:
— Четырнадцать штук их играло у меня на Москве. Где хоть один?
И опять опустил глаза, руки сложил.

Люди там жили простодушные, наивные. Был в Зарядье один случай. Какой-то купец третьей гильдии попросил у другого купца сто рублей взаймы — товар выкупить нужно. Деньги были даны на две недели. Спрашивает:
— Что, тебе расписку дать?
— Нет-нет, я тебя знаю.
Проходит две недели, месяц, полтора — не возвращает. Наконец тот, кто давал деньги, идет и говорит:
— Ты у меня деньги брал, верни, потому что мне тоже надо товар выкупать...
— Какие деньги? Я у тебя не брал.
— Как не брал? Ну пускай, Господь с тобой.

Приходит должник домой, начинает какие-то псалмы читать, а там за обман — наказание чуть ли не до девятого колена. На другой день несет деньги. На колени, в ноги:
— Прости, бес попутал.
Вот вам Зарядье...»

Какой колоритный устный рассказ большого писателя и с каким истинным наслаждением слушали актеры и все мы эту интереснейшую беседу Леонова. Какими богатыми возможностями обладает наше телевидение. Ведь случись тогда видеозаписывающая передвижка — эта замечательная беседа, запечатленная на пленке, сама по себе стала бы захватывающей телевизионной передачей. Вот именно тогда я особенно хорошо понял, что надо, необходимо сделать большой разносторонний фильм о Леонове.

Прошло некоторое время, и вот, в 1970 году, после давней рассердившей его киносъемки, после многих уговоров и обещаний, что уж современная кинотехника не подведет, Леонид Максимович согласился иногда сниматься. Но главным виновником такого согласия была моя союзница Татьяна Михайловна, жена Леонова, добрый спутник многих лет его жизни, достойная дочь замечательного российского книгоиздателя Михаила Васильевича Сабашниковa! Она поддержала наши планы о фильме, и не помоги она тогда, ничего бы не получилось. Так вот постепенно, по тщательно разработанным сценарным планам, мы приступили к работе. Долго накапливались поэпизодные съемки, синхронные и иные записи звука. В известном смысле делался фильм-наблюдение, иногда в «спровоцированных» ситуациях. Работали мы вместе с Ю.Н. Белянкиным, к которому Леонид Максимович привык и поныне относится дружески. Правда, порой возникали и тяжелые «сопутствующие обстоятельства». Помню, выехали мы в село Полухино Калужской области, в место, где проходило детство Леонова. Предварительно собрали многие фотографии тех мест, снимки дома Леоновых, а приехав, поняли, что села-то вовсе нети в помине. Все, буквально все превратилось в зарощенные, запущенные пустыри. Время шло к осени. До слез пораженный, Леонид Максимович захотел вернуться и отказался сниматься. Но и здесь, как всегда, Татьяна Михайловна пришла на помощь необыкновенно вовремя. Она стала расспрашивать, где располагался дом, где был овражек с родничком, трепетно описанным в «Русском лесе». К тому же подвернулась старушка с внучкой, приехавшие на свой бывший огород. С ней и завязался разговор, нашлись общие знакомые земляки, и съемка удалась.

Интересные эпизоды были отсняты на последней квартире Горького в Москве во время встречи с молодыми писателями, а мне особенно полюбился тот кусок пленки, который зафиксировал реакцию Леонова при просмотре киноленты старого Зарядья, которого уже никто не может увидеть. Так постепенно насыщался каждый фрагмент мудрыми высказываниями Л. М. Леонова, который, как вскоре, к счастью, выяснилось, сам, увлекаясь воспоминаниями, почти не реагировал на кинокамеру. Заканчивается фильм глубокой по смыслу речью писателя, текст которой был опубликован только в 80-е годы, а в десятом томе собраний сочинений — лишь в 1985 году.

В ту же пору это было прямое обращение писателя к миллионам телезрителей. Наконец, в 1973 году фильм был закончен, и телезрители имели возможность встретиться с выдающимся нашим писателем, академиком, Героем Социалистического Труда, лауреатом Ленинской и Государственной премий Леонидом Максимовичем Леоновым.

Дело не во всех этих высоких званиях, а в том, что для современников и потомков сохранятся не только выдающиеся произведения писателя, но и он сам в своем обличии — как мудрый современник.

Леонид Максимович, высказав некоторые пожелания, работу в целом принял. Но... не тут-то было. Он не соглашался на выход фильма в эфир, ссылаясь на нескромность, на самовыпячивание. То вдруг требовал исключения «не очень скромных кадров». Не действовали ни доводы, ни просьбы. И лишь недавно, спустя двадцать лет, было получено согласие.

Премьера состоялась. Пришло множество писем, телеграмм —подтверждение любви друзей, читателей, а теперь уже и зрителей. Были хорошие, доброжелательные отзывы прессы, но для нас самым памятным останутся наполненные теплом дни общения с большим современником, мудрым, глубоким человеком. Судить не нам, но представляется, что в силу своей необычной индивидуальности он и на телевизионном экране предстал таким же мудрым, большим русским и очень советским писателем.

Придет время, и оригинальные высказывания Леонида Максимовича Леонова обретут и печатный расшифрованный вариант рядом с кадрами и соответствующим текстом. Приведу лишь малую долю расшифровок синхронных записей из фильма:
«Илья Семенович Остроухов был очень хороший художник и очень богатый человек — собиратель русской живописи. Я с ним познакомился, когда мне было 23 года, а когда он умер, мне было 29 лет. Он ко мне относился — вы меня поймите правильно, я для дела говорю, — весьма почтительно, хорошие мне вещи говорил насчет будущего. Сам он был громадного роста старик, носил берет. Суставы у него болели. Громадная рука такая... Лекарств было много. Я ему однажды, мне 25 лет было, прочел одну повесть. Он сказал:
— Нельзя это печатать.
— Илья Семенович,— говорю,— приходится, что делать (я жил тогда на двадцать пять рублей с женой), приходится.
— Нельзя вам печатать, будете каяться. Нельзя.
— Обещал Воронскому. Будет ругаться.
— Ссорьтесь, — говорит, — я вам разрешаю.
— Но номер уже в машине, ждет этой вещи.
— Ничего, забьют чем-нибудь дыру.
Я говорю:
— Илья Семенович! Лето идет, деньги нужны.
Он как этим кулачищем грохнул по столу, пузырьки эти все подпрыгнули,— и сказал: «Уголь идите грузить, если деньги нужны. Вы не имеете права печатать эту вещь!»

Я от него уходил поздно ночью. Всю дорогу ревел от злости. Поднял воротник, был мороз. А вещь эту не напечатал до сих пор. Думаю, что правильно было это сделано».

Как все это интересно и поучительно сказано и — впервые. И все на телевидении, самим писателем. В таких случаях печатная публикация оказывается вторичной. Или вот еще из обращения к молодым:
— Я хочу вас предупредить о предварительной обкатке. Не торопитесь, не торопитесь, потому что всякий исписанный лист бумаги — это испорченный лист бумаги, всякий же чистый лист бумаги — это потенциально гениальное произведение.

Думаю, что уже эти две расшифровки представят немало интереса не только для телезрителей, но и для исследователей творчества писателя.

Далее - Римма Быкова. Мечты и реальность