Воспоминания

Татьяна Клевенская

Травы земные...

В самом начале шестидесятых годов я, окончив Университет, работала в Ботаническом саду МГУ на проспекте Мира. По работе мне приходилось общаться со многими цветоводами-любителями. Надо сказать, что многие из них, собирая коллекции тех или иных полюбившихся им растений, изучая (тогда очень немногочисленную) литературу, знакомясь с зарубежным опытом, становились настоящими знатоками, не уступающими ботаникам специалистам, а порой и превосходящими их. Как-то один из друзей нашего Сада, старый опытный цветовод, прекрасный художник Александр Петрович Радищев рассказал мне, что знаменитый автор «Русского леса» Леонид Максимович Леонов еще и страстный цветовод и что он хочет приехать к нам в Сад посмотреть наши коллекции, особенно оранжереи.

Что и говорить, я слегка волновалась перед этим посещением. Меня смушало то, что я была мало знакома с творчеством Леонида Максимовича и хорошо помнила только одну его книгу «Пьесы», которую подарил мне отец, наверное, в 1943 году, когда она только была издана. Книг у меня тогда было, конечно, мало, и уж те, что были, я перечитывала многократно, и чуть ли не наизусть знала пьесы «Обыкновенный человек», «Нашествие», «Лёнушку». А вдруг речь зайдет о прозе?

Но все оказалось не так страшно. Беседы у нас были в основном о растениях, причем отнюдь не на любительском уровне. Постепенно, посещая и сад в Переделкине, и квартиру на улице Горького, я узнала интересы Леонида Максимовича: и кактусы, и орхидеи, и карликовые японские «бонсаи», и разнообразные «дикари» — растения дикой флоры.

С гордостью показывал Л.М. свой сад. Великолепные сорта пионов и флоксов — это было хозяйство Татьяны Михайловны. А этот стройный высокий эремурус — действительно большая редкость для Подмосковья, изящные белые триллиумы с Дальнего Востока, редкие ароидные, орешник с пурпурной листвой, причудливые папортники — все это, конечно, не могло не удивлять. Сад был устроен, в основном, в природном ландшафтном стиле — с извилистыми дорожками, бассейном, каменистыми горками. Показывал Л.М. высокие муравейники, как в естественном природном лесу.

Но самое главное увлечение, «первая любовь» — это, конечно, кактусы. Их коллекция находилась в специальной небольшой тепличке. Привозил их Л.М. отовсюду, в какой бы стране ни побывал. Многие растения он передал в коллекцию Главного Ботанического сада Академии наук, ведь директор академик Н.В. Цицин был его другом.

Коллекция кактусов по тем временам действительно была первоклассной. Был там привезенный из-за рубежа совсем недавно появившийся на кактусном рынке полученный в Японии кактус абсолютно красного цвета, который мог расти только в привитом виде, и Л.М. произносил все его длинное и трудное имя: Гимнокалициум Михановичи, вариетет Фридрихии, форма рубра! Некоторые особые редкости, например, ацтекиумы, ариокарпусы, росли по всем правилам в двойных горшках — маленькие горшки были погружены в большие, и пространство между ними было заполнено песком или гравием, чтобы не перегревались стенки горшков и не обжигались корни растений. В тепличке можно было увидеть и мохнатые цефалоцереусы, которые известны под названием «голова старика», действительно напоминающие седые всклокоченные волосы, разнообразные эхиноцереусы, цветущие маммиллярии, лобивии, пародии... Особенно привлекали Леонида Максимовича так называемые кристатные, или гребенчатые, формы — когда неизвестно по каким причинам кактус терял обычную форму и верхушка его начинала расти в виде причудливого гребня. Чего только ни проделывал Л.М., пытаясь искусственно получить подобную форму у таких редких и своеобразных кактусов, как, например, астрофитумы!

Уже позже, через несколько лет, я узнала, что кактусами Л.М. занимается не один десяток лет и что в свое время Алексей Максимович Горький в письме к своему младшему собрату по литературе шутливо попенял ему, что литературу он ставит ниже кактуса — растения культурно бесполезного и небритого.

А в ответ Леонид Максимович пишет:
...«Вот тоже и кактусы. Они неспроста. Меня тут занятная штука захватила. Любую траву земную, поглядев на нее хотя бы в течение недели, берусь описать в стихах и прозе, вне зависимости от размера оной травы, живучести, рисунка и т.д., а этой штуки не понимаю.
Ничего не разумею в них, хотя знаю о них все, даже дату появления каждого отдельного вида в Европе. Эта замкнутость, неразрешимая снаружи, крайне меня занимает...
А какие люди занятные, кои у нас этим делом занимаются! Ведь рядовой любитель ниоткуда достать какой-либо сорт не может, а вот в Киеве проживает некий Томаш-Унус (фамилия такая!), у него 250 видов, а живет он рядом с прачечной, и сырая, гнусная бельевая вонь сочится к нему в комнату, а вид у него дикий... Совсем спятил: кактусы держит в стеклянных ящиках, а сам спит на диване, который вдвое короче его самого. Нет, это занимательно, Алексей Максимович, не токмо в ботаническом смысле. Есть целая каста кактусоводов, только о своем и говорят. Будете в Москве, я расскажу вам о них». Конечно, это пустыня, куда они уходят от нынешнего дня.

Себя он тоже причислял к этой касте, недаром сознавался: «...Тут мне очень мутно бывает, искренно считаю себя конченным, тогда предаюсь кактусам и в этой обширной пустыне пребываю до восстановления рассудка». И еще: «Кактус можно понять, только насытив его самим собою до отказа. Вот отчего у иных они цветут каждогодно, у иных бухнут, у иных гниют на корню. К слову, они жалят лишь когда делаешь с ними что-либо вредное для них или несовременное».

С гордостью показывал Л.М. изобретенное им удобрение для кактусов: в большую кастрюлю с водой он бросал разбитые яичные скорлупки, все это стояло длитель ное время под крышкой, издавая отнюдь не самый при ятный аромат. Но Леонид Максимович твердо верил и надежность этого средства, считая, что там есть и азот, и фосфор, и прочие необходимые элементы. Этим удобрением он поливал и прекрасно разросшуюся стапелим, цветущую причудливыми звездами, и высокий четырехрамный молочай. Каждое лето он заботливо выносил их на свежий воздух.

На веранде, в углу, возвышался огромный, чуть ли не до потолка, роскошный кактус, совсем на кактус не похожий: он был привезен из тропических лесов Вьетнама. От прямого круглого, как палка, ствола отходили в разные стороны плоские листоподобные побеги. Огромные рослые цветки распускались только к вечеру и держались очень недолго, но мне удалось сфотографировать цветок и полном роспуске. Кажется, его привез в Москву кто-то из космонавтов.

Вообще он особенно любил растения таинственные и редкие. Много рассказывал о бонсаях, тогда еще совсем редких карликовых японских деревьях, с удовольствием показывая роскошный фолиант, изданный в Японии, где были изображены деревья такой древности и редкости, что каждое имело не только свой адрес, но и личное имя. Рассказывал Л.М. и об отделах больших универмагов в Токио, где можно было купить готовы бонсаи, но об этом «ширпотребе» отзывался скептически.

Очень любил он рассказывать, как при посещении шаменитейшего Ботанического сада Кью в Лондоне его водил по оранжереям один из старых садовников, причем, очевидно, довольно поверхностно (ведь не ботаник — писатель...), и вдруг около коллекции орхидей этот писатель небрежно спрашивает: «А есть у вас анектохилюсы?..» И всегда изображал изумленное лицо садовника, и как он, отступив на шаг, склонился в почтительном поклоне и тихо сказал, указывая рукой на какую-то специальную дверку: «Прошу Вас, сэр!» Вспомним, что дело было в пятидесятых годах, когда и вообше-то орхидеи были раритетом, а уж «пестролистные драгоценности», как их потом стали называть, тем более. Да и зарубежные поездки выдавались не часто. В 1958 году в жизни цветоводов нашей страны произошло радостное событие: начал выходить ежемесячный журнал «Цветоводство». Он был необходим всем: специалистам—производственникам и работникам ботанических садов, ландшафтным архитекторам и озеленителям, а самое главное — огромному количеству цветоводов-любителей, живущих порой в самых дальних уголках страны. Журнал стал связующим центром, помог узнать положение дел в цветоводстве и у нас, и за рубежом. Но невозможно представить, как трудно было «пробить» издание нового журнала, ведь в Министерстве сельского хозяйства, под эгидой которого он появился, на цветы смотрели как на что-то третьестепенное. В организации журнала очень много сделали профессор Нина Александровна Базилевская и ставшая потом на долгие годы его главным редактором Нина Павловна Николаенко. Немалую роль в создании журнала сыграла и поддержка Леонида Максимовича — его слово, слово «защитника зеленого друга» значило очень много. В первом номере журнала он писал:

«Потребность в журнале «Цветоводство» давно назрела. Его появлние с огромным удовлетворением встречает армия специалистов декоративного садоводства и любителей-цветоводов».

Желательно, чтобы в новом издании был учтен большой пробел в обмене опытом между цветоводами. Необходимо своевременно знакомить читателя с новинками отечественной и зарубежной науки и практики, воспитывать у него чувство красивого».

И дальше: «В будущем комплект журналов должен составить своеобразную энциклопедию, солидный сборник кратких, но совершенно исчерпывающих сведений по различным отраслям цветоводства. Тогда долгожданное издание станет постоянным пособием, завоюет сердца читателей, сделает их своими активными помощниками и выведет на просторы большой общественно-озеленительской деятельности».

Естественно, когда в 1964 году я перешла работать в редакцию журнала, я тут же начала активно привлекать в авторский коллектив своего отдела (это был отдел любительского цветоводства) всех своих знакомых цветоводов. И, конечно, неоднократно обращалась к Леониду Максимовичу. Но как я ни старалась уговорить его написать хотя бы несколько строк, он всегда отказывался мягко, но решительно: ему не нравился тот несколько канцелярский деловой стиль, которым были написаны статьи о промышленном цветоводстве. «Да нет, Татьяна Марковна, я уж писать в ваш журнал не буду... У вас ведь там пишут о повышении урожайности цветочной продукции. Ведь это — цветы, а вы — продукция...»

Мне сейчас вспомнилось еще одно пожелание Л.М. при выпуске первого номера журнала: «Коллективу редакции следует помнить: растения не терпят сухости. Они становятся от этого годными, в лучшем случае, лишь для гербария. Не допускайте на страницы журнала скучную, многословную канцелярскую фразеологию».

Зато он часто расспрашивал о новинках цветоводства, о цветоводах, составивших интересные коллекции. С удовольствием принял мое предложение съездить в дендрарий Ботанического сада МГУ на Ленинских горах, созданный известным дендрологом Титом Трофимовичем Трофимовым. Удивительно было видеть, как оба эти немолодых человека как-то сразу нашли общий язык, переходили от одного дерева к другому, вспоминая интересные факты из практики. Они напоминали двух старых опытных мастеров. Любовь Л.М. к лесу, к деревьям — это тема отдельного разговора.

Однажды мы приехали с ним на выставку кактусов, традиционно проходившую в помещении Биологического музея имени К.А. Тимирязева на Малой Грузинской улице. Внимательно разглядывая экспозиции, он присматривался к любителям, представлявшим свои коллекции. И вдруг обратился своим глубоким басом к маленькому мальчику, класса, наверное, из второго или третьего, с горящими глазами рассматривавшего богатые коллекции — ведь всегда видно, просто так человек смотрит или ему действительно интересно:
— Ну что, нравится?
— Да...— робко пропищал мальчик.
— Ну, а ты выращиваешь кактусы? Какие у тебя есть?
Тот перечислил несколько простых родов — эхинопсис, опунция...
— А есть у тебя гимнокалишшумы? Нет? А пародии, тоже нет? А хочешь, я тебе подарю?

Мы договорились о том, как будут переданы ему растения и черенки, и через несколько дней маленький мальчик стал счастливым обладателем нескольких хороших красивых видов.

Однажды Л.М. позвонил и спросил, не возьму ли я на свое попечение большой экземпляр филодендрона — его стало трудно поливать и ухаживать за ним, Татьяны Михайловны уже не было, а сам он в основном жил на даче в Переделкине. Очень беспокоясь о растении, Л.М. просил меня или взять его себе, или передать кому-нибудь, у кого есть место и желание за ним ухаживать. Вначале филодендрон стоял у меня дома, но затем, когда ему стало требоваться все больше места, я передала его в профтехучилище декоративного садоводства (ныне экологический лицей), где он разросся в пышное раскидистое растение.

Очень он ценил мастеров своего дела, цветоводов, которые в своей области достигли самых больших высот. Отсюда и дружба с Александром Петровичем Радищевым, умевшим вырастить из семян любое самое редкое и капризное растение, с Алексеем Георгиевичем Марковым, создателем сада непрерывного цветения, с известным селекционером гладиолусов Андреем Николаевичем Громовым, с крупнейшими знатоками кактусов Ириной Александровной Залетаевой и Александром Ивановичем Гридаевым. И цветоводы отвечали ему любовью и уважением: его именем А.Г. Марков назвал прекрасный сорт дельфиниума, а А.Н. Громов — сорт гладиолуса.

Есть под Москвой небольшой город Солнечногорск. Каждый год в конце мая я приезжаю туда, где руками замечательных цветоводов И.Ф.Стрекалова и его дочери Н.И.Потаповой территория завода превращена в удивительный сад. Там стал традиционным праздник сирени. Цветут больше ста сортов отечественной и зарубежной селекции. Знаменитые сорта селекции Леонида Алексеевича Колесникова, высажены ровными рядами на Аллее Ветеранов. «Маршал Жуков», «Валентина Гризодубова», «Галина Уланова» — это живая история нашей страны. И, подходя к пышно раскинувшем свои пурпурно-лиловые грозди соцветий сорту, который носит название «Леонид Леонов», я всегда вспоминаю низкий чуть глуховатый голос Леонида Максимовича, который я нередко слышала по телефону: «Здравствуйте, Татьяна Марковна! Это с вами говорит один цветовод...»

Далее - Виктор Болховитинов. Талантлив на всю жизнь