Воспоминания

Арсений Ларионов

Ему трудиться наравне с живыми...

Много часов мы с Леонидом Леоновым провели наедине в беседах, иногда напряженнейших, когда его духовные открытия ошеломляли, а взлет мысли казался непостижимым для обычного ума, требовались усилия и немалые, чтобы постичь его систему мироздания.

Теперь она изложена языком великого мастера художественного слова на сотнях страниц «Пирамиды», писавшейся им тридцать последних лет. Он был величайший труженик, внутренняя работа шла круглые сутки до самого последнего дня. «Мой сон — полузабытье», — говорил он. Лампочка, возгоравшаяся в любой час ночи, и листочки для записи были всегда под рукой...

Но была и другая, конечно, жизнь, не столь беспокойная и изматывающая, жизнь, как у всех людей на виду, в кругу семьи, близких друзей, в кругу литераторов, художников, актеров, режиссеров. Вот эту жизнь и можно назвать счастливой, несмотря на превратности жестокого века, и из жизни этой я хочу вспомнить отдельные эпизоды, возможно известные, а возможно, и неизвестные широкому кругу людей.

А начну, пожалуй, с Архангельска, места, нам с Леонидом Максимовичем дорогого. Для меня — это любимая родина, родительская земля, а для Леонида Максимовича — начало литературной деятельности, годы юношеских поисков и воспоминаний, публикация первых стихов в газете, которую редактировал его отец.

И, конечно, в наших разговорах Архангельск и русский север возникали нередко. Было это связано и с выходом книг наших северных кудесников слова — Бориса Шергина и Степана Писахова. Оба были старые знакомцы Леонова. «Какая у них стихия русского слова! Непередаваема!» — вспоминал Леонид Максимович. И рассказывал, как, оказавшись впервые в Архангельске, сам пережил увлечений образной, яркой «говорей» архангелогородцев. «Но скоро понял, что легкость эта обманчива. Отдельные слова можно запомнить, но сложить их в рассказ, стих, столь же мудро образный, как это получилось у знаменитой сказочницы Марьи Кривополеновой, — дело совсем непростое. Оно требует не тренировки и заучивания, а духовного постижения. Что я и попытался освоить, когда писал роман «Дорога на Океан». Увлечения молодости оказались полезными».

Только ли Леонов учился русской живописно-изобразительной речи у северян?! Науку эту проходили Горький и Пришвин, Паустовский и Соколов-Микитов, Казаков и Бондарев...

Но для Леонида Максимовича Архангельск — это город, где его отец Максим Леонович прожил безвыездно почти четверть века и был похоронен в 1929 году на архангельском Троицком кладбище. В начале века Максим Леонович прибыл на Север в политическую ссылку, потом был определен на поселение. Здесь встречал Февральскую революцию, долгую ему своими идеалами. Здесь устанавливал демократическую Северную республик правительство во главе с Н.В.Чайковским, с которым активно сотрудничал и политические взгляды которого разделял. Потому после Падения Северной республики теперь уже большевикам был вновь определен на поселение в Архангельске. Годы политической ссылки продолжались.

Максим Леонович многие годы был душой архангельской либеральной интеллигенции. Газета «Северное утро», им редактируемая, имела успех. В ней постоянно печатались его стихи, рассказы, повести. В 1912 году архангелогородцы широко отметили 25-летний юбилей его творческой деятельности... Уже в недавнюю пору, когда были сняты столь долгие ограничения с государственных архивов, сотрудница журнала «Слово» Е.Казьмина съездила в Архангельск и привезла ксерокопии некоторых литературных публикаций М.Л .Леонова. Я передал их Леониду Максимовичу и сказал, что мы намерены опубликовать в «Слове».

Через несколько дней он позвонил, предложил встретиться. И был явно смущен. «Хорошо ли, — говорит, — это печатать? Будто я использую наши добрые отношения... У всего есть свое время... Время отца давно ушло...» Я возразил, попытался убедить, что для нас это представляет такой же интерес, как стихи дяди Пушкина Василия Львовича, известного в свое время поэта. Он мягко и печально улыбнулся: «Возможно-возможно, но только после моей смерти. Хорошо?!»

А мне кажется, знакомство с творчеством отца Леонида Максимовича может быть интересно не только леоноведам. Потому мы, не откладывая надолго, сразу напечатали сентиментальный роман Максима Леоновича Леонова.

Или другой эпизод у меня в памяти. Февральские дни 1987 года. Торжественное собрание в Большом театре по случаю 150-летия со дня смерти А.С.Пушкина. «Перестройщики» подают это событие как принадлежность нового времени. Сцена заполнена литераторами и первыми партийными и государственными лицами. Леонид Максимович, конечно, в центре внимания. Витийствуют писатели, громогласно кричит свое слово о Пушкине Егор Исаев. Примет нового — нет, во всяком случае для человека, сидящего не в зале, а у телевизора. Особой радости я не испытал, уж больно все участники события были озабочены собой. Пушкин лишь повод выразить свое сугубо личное...

А через несколько дней после этого заседания мы встретились с Леонидом Максимовичем. И, конечно, речь зашла о пушкинском вечере. Леонид Максимович был примерно такого же мнения. И вдруг весело улыбнулся и добавил: «А вы знаете, интересное всегда случается за кулисами. Меня привезли на этот вечер заранее. Я плохо чувствовал себя и не настроен был ехать. Уговорили... В томительном ожидании я прохаживался за кулисами. Неожиданно ко мне подходят Горбачев и Яковлев, который теперь наречен «архитектором перестройки», видно, побоялись назвать отцом, чтобы не отнимать славу у Горбачева. Здороваются, настроение у них бодрое, если не сказать веселое... Ну, слово за слово, разговор о перестройке, спрашиваю, верят ли они, что из затеи этой выйдет что-нибудь стоящее. Горбачев рассмеялся. «Ничего-ничего, Леонид Максимович, помните, как у Пушкина в обращении к Чаадаеву: «Пока свободою горим, Пока сердца для чести живы...» Я ответил: «Как же, как же не помнить юношеский порыв Пушкина. Но вы-то уже немолоды для порывов души... Вам бы здравый смысл, целесообразность, народное счастье держать в уме, разве не так?!» Но тут вступил в разговор Яковлев и басовито, сановнo улыбаясь хитрыми глазами, добавил: «Разве это не цель серьезных мужей: «Россия вспрянет ото сна, И на обломках самовластья Напишут наши имена!» Так оно и будет!»

Они переглянулись, как заговорщики, лукаво, видно, решили, что огорошили меня, ведь еще до главных событий было далеко. А мне они как бы открыли завесу.

Теперь-то ясно, что у них была тайная цель, им нужны были обломки великого государства, чтобы написать свои имена...»

Конечно, в течение всех этих последующих семи лет кы неоднократно возвращались к этому эпизоду, особенно после приезду Горбачева на квартиру к Леонову 31 мая 1989 года, чтобы поздравить его с 90-летием.

«Но ничего хорошего из этого не вышло. Разговора, как я наивно предполагал, не случилось, да и не могло случиться. Литературные чиновники, да и сам Горбачев преследовали опять же свой цели. Разговор со старым человеком их мало заботил. А жаль, к тому времени я кое-что мог уже сказать Горбачеву, весьма основательное. Конечно, вряд ли бы я предотвратил катастрофу, но про пожар, который вовсю занимался, сказать мог... До августа 1991 года еще был срок...»

В этом Леонид Максимович, несомненно, был прав. И время стократно подтвердило его правоту. Но был у нас и еще один разговор, который как бы объясняет весь ход его размышлений.

Случился он летом 1990 года. Тоскливый день, пропитанный насквозь дождем. Если не ошибаюсь, то это был, возможно, его последний выезд в Переделкино на летнее жительство. Он был в доме один. Разговор как всегда шел вольный, перескакивал с одного на другое. Ему было все интересно, все новости его занимали... Так случайно мы натолкнулись на отсутствие в наших верхах руководителей — патриотов. Тогдашние речи Ельцина, Яковлева, Полозкова производили ужасное впечатление... И Леонид Максимович, как о давно продуманном, сказал неторопливо: «Ну а откуда им, собственно, взяться-то патриотам. Партийное сито еще с двадцатых годов, еще с Ленина, имеет такие мелкие ячейки, что сквозь них могли проскочить только недоумки и пройдохи, воры и казнокрады. Конец случился бы раньше, но его оттянула война. Косыгин мог сделать, кстати, много, но его держали и не пущали. Прохиндеи типа Хрущева, Булганина, Ворошилова, Брежнева, Подгорного сеяли зло... Сколько их было в партийном руководстве, далеких от насущных народных интересов. Их показной интернационализм разорил до конца русскую деревню, загнал русских людей по национальным окраинам, культивируя чванство и внедряя неимоверную эксплуатацию. Даром все это не прошло. Русские забыли, что они русские, что у них есть собственная история, традиции, религия, что среди прочих братских народов они отличаются недюжинными качествами. И все эти годы сито (партийное решето) работало неукоснительно, еще в зачатке выкидывая самостоятельных, думающих людей, широко образованных и национально соориентированных... Национального сознания, национального мышления партийные вожди боялись больше всего... Именно эта, национальная карта, и была разыграна, чтобы уничтожить Советский Союз. Все рухнет в одночасье, потому как кретинов заменить некем. Полозков — лидер? Это же горькие слезы! Столыпиных или Витге жизнь и история готовят веками... А тупое нарциссианство Горбачевых, Яковлевых, Ельциных проявляется как лакмусовая бумажка при первом же прикосновении. Жаль, этого никто не замечает, и замечать не хочет. А Горбачев уже распустил павлиний хвост... Мировая печать его подхваливает, за него домысливает. А речи его тошно слушать, косноязычные, невнятные, окологосударственные, бахвальство узколобое. Сказать по правде, именно из-за этого всего я ушел в свое время из депутатов Верховного Совета СССР. Хотя после войны во что-то еще верилось, и я двадцать лет ездил к избирателям, ходил по кабинетам высоких начальников, защищал народные горести... Но все было не в лад, хоть тресни, все трудности были как нарочно придуманные, а главное — конца им не было. Написал в ЦК письмо, снимите, мол, с меня депутатство, не могу, нет сил... Вот насколько это была косная и непробиваемая система... Слишком мелкие ячейки — для мелкой рыбешки, которую они допускали до номенклатуры... Можно сказать, это касалось всех сторон жизни, не исключая культуру и литературу...»

Я спрашиваю, ну, а как же целое созвездие имен писателей, музыкантов, художников, ученых...

«Да ведь это вовсе не исключает правила, — ответил он мне. — Помню, однажды у Горького, в бывшем доме Рябушинского, сидели мы за поздним ужином. Был Сталин. И в разговоре Алексей Максимович сказал Сталину: «Берегите Леонова, он — надежда нашей литературы». И, видите, сберегли, — он грустно улыбнулся, — не без участия самого. Тирания всегда действует выборочно, но художественное лицо времени пытается сохранить. Двадцатый век не случайно называют русским. Наши в этом веке потрудились знатно. Даже наугад несколько имен из советского времени — Шолохов и Твардовский, Шостакович и Свиридов, Пластов и Корин, Мравинский и Нежданова, Огнивцев и Уланова, Королев и Курчатов... Вершина определяет высоту горы, гении — развитие науки и культуры. Только названных имен другому народу хватило бы на всю долгую собственную историю. А у нас и полвека нет, среди войн, разрухи, восстановления, народных бед и предательства госчиновников... И все же талант художественный, научный мог пробиться, талант политический, государственный — почти никогда или при полной случайности. Плоды этой бездарной политики мы и пожинаем сейчас, когда посредственность без всякого стыда становится «великой», на одну секунду, на одно мгновение. Но сколько воплей... А великое должно быть величаво. Это еще со времен древних греков...»

Да, нам легка отнести Леонида Максимовича к тем немногим из советского времени, кого он назвал вершинами, айсбергами своего времени, к ним, несомненно, принадлежит и он сам».

Сергей Харламов. Тайна света, идущего изнутри