Воспоминания

Евгений Лопухов

За гражданство леса

Тяга к чтению произведений Леонида Леонова возникла не сразу. И дело не в том, что его книги читались не первыми. Сам писатель для меня был не из легких. На этот счет много позже он так говорил мне: «Чтиво мое одолевай с карандашом. Но спеши! Три—пять страниц за сутки. И не больше». Страницы эти складывались вдесятеро большим временем против названной нормы. Да еще огромный материал пропускался через капиллярные трубки. А сечение-то этих трубок было узорчатым, кружевным.

Началось с «Соти» — в то особое, жадное время, когда все сорвалось с насиженных мест. Читал без карандаша, поэтому и не без потерь. Читалось в те поры все взахлеб. Особенно ходили по рукам книги, избравшие новых героев с великой стройки. А еще в сюжете «Соти», кроме того, было и свое, близкое профессии — лесное: наши штабеля бревен, навш катища. Рождение нашей целлюлозы. Наша глушь, сфагновые болота да ельники, осинники, березники с зябликами, бекасами, горлинками и другими их бесчисленными жителями. И вот в тот крайний час угасающего дня, когда лес начинал хрюкать, лаять, петь всяк в свою любовную дуду, шел, раздвигая чащу, новый человек — Иван Увадьев. Шел с заданием народа напрямик на Макариху, чтобы около нее, на берегу реки Соть, воздвигнуть крупнейший в Европе целлюлозный завод.

«Двигай, двигай!» — кричал Увадьев своим немного-численным спутникам, первостроителям социалистической индустрии.

Образ героя романа ассоциируется у меня с талантливейшим строителем Балахны, Вишеры, гегежского гиганта по производству крафт-бумаги и знаменитой печатной бумаги Иваном Колотиловым, о необыкновенной жизни которого будут написаны книги.

Шли годы, моя лесная служба расширилась до министерства страны. Осваивалась логика лесных оборотов, годовые размеры которых исчислялись не одной сотней миллионов кубометров. Древесина благодаря своей универсальности несла вахту наравне с броневой сталью. А при недостатке металла заменяла его вплоть до частей самолета. Восполняла дефицит цемента, угля, а когда было нужно — и моторного топлива. Второй стороной медали были сверхсметные рубки, о которых мы не могли не знать.

Нарастала естественная тревога за будущее. Раздражала и традиционная забывчивость по отношению к лесным займам. Специально учрежденные чрезвычайные комиссии по определению ущерба лесные перерубки оставляли за чертой обсчета. И может быть, поэтому страстное выступление Л. Леонова в «Известиях» «В защиту друга»», категорически потребовавшего ремонта в лесах посредством «восстановительной зеленой пятилетки», не могло не затронуть и лесной мир.

Помню, как на коллегии Главснаблеса взволнованно читали мы вслух его статью. Помню, как и реагировали на его предложение: «Кто просит слова, товарищи?». Руки тогда были подняты всеми. Так возникла у меня вторая тяга к Леонову, теперь с желанием личной встречи. Помог случай. Он сам заглянул в наш Союзлесторг, который стал в последние годы восстанавливать лесную торговлю. Ему, Леонову, потребовалось несколько досок, он сам задумал сделать для себя стол. Тот стол, который по удобству и прочности был нужен ему. И я видел потом это прочное сооружение из красивой и твердой породы. Он его сделал, как сделал бы заправский мастер-столяр.

Еще одна встреча в Кремле на одном из приемов; завязался разговор на лесные темы. Разговор был на ходу. Я чувствовал, что он больше прислушивается ко мне, чем к самой теме.

Потом год спустя еще встреча. Снова приглядка, хотя уже и не первая, но приглядка. Что-то спросил, и я вижу, что его интересует мой ответ, не только существо ответа, но и его форма, логика. Лес был лишь поводом для беседы о других вещах.

Хорошо помню, как он рассказывал об авиации. Ему, по-видимому, хотелось писать о ней. Позднее я понял, что ему свойственно всегда доходить до самых точных знаний того, что он задумает. Например, в авиации — до законов взлета крыла. Но в ту давнюю пору это было нелегко выяснить. Трудное было тогда время. Он говорил, что, беседуя тогда с редактором военного отдела «Правды», задал вопрос: «Бывают ли ночные маневры?» Получил ответ: «А зачем это надо вам знать?» А ведь если писать об авиации, как и о другом, надо знать как можно больше, иначе писать невозможно. Надо знать моторы, материалы, топливо, конструкторов, понимать динамику крыла. Но все это потребовало бы большой расшифровки, а известно, как на одной из таких расшифровок пострадал Бруно Ясенский. Тема была закрытой.

Помню, с его же слов, другое его желание — нефть. Оно также отпало, но по другим мотивам.

Наконец, лесная тема. Путь, по которому Леонов шел к лесу, был не простой тропинкой. Тема наша глухая, темная, болотная. И охотников ее поднять всегда было мало. Может быть, это происходило потому, что соблазнов-то не было никаких, чем можно было бы попользоваться. Больше всего его влекло к живому, к тому, что движется, что растет, что размножается. Так я понял его путь. Скажу здесь, что и сейчас, когда пишу эти строки, все еше одолевают сомнения: понял ли я полностью, что так увлекло писателя, что его захватило? Про лес он говорил, что это крупная машина. Потерять его — это больше, чем лишиться ноги или руки. Ущерб будет покрупнее. Вот почему, когда речь идет о людях, о лесной их службе, рождаются проблемы, пронизанные не только заботой о материальной пользе, но и любовью к своему отечеству. Здоровый лес для государства — это общее здоровье, здоровье всего государства, его земель, его народа.

В конце 1949 года он позвонил мне на службу, где мы тогда подолгу задерживались, и спросил, можно ли зайти ко мне в министерство. В ту ночь из весьма откровенного разговора начала определяться, как мне показалось, тема его нового романа. Правда, в эту ночь Леонов многим интересовался, расспрашивал, задавал вопросы. И я почувствовал, что эти вопросы неспроста: рождалась тема «Русского леса», над которым потом он работал еще четыре года. Надо было, как он говорил, хорошо постигнуть, ощутить ту среду, куда входишь. И в самую глубину надо уходить полностью, с головой. Отсюда понятен интерес к температуре и к другим обстоятельствам: есть ли там возможность поплавать, каково самое дно и есть ли оно. После этой беседы и начали мы направлять к нему, на его квартиру, материал: несли полные комплекты лесного журнала за несколько десятилетий. Первые книги о лесе. Папки с подобранной в них статистикой. Несли старую, новую и новейшую литературу. Включились в этот процесс профессор Н.П. Анучин (Московский лесотехнический институт) и профессор Г.Р. Эйтинген (Тимирязевская Сельскохозяйственная академия). И он, Леонов, оказался в окружении обширнейшего материала. Мы видели, насколько он обладал гигантской гигроскопичностью. Ничего не осталось пропущенным. Мы видели и радовались нарастающей борьбе за гражданство леса.

Это окружение стало его пищей. И оно играло такую же роль, как и воздух. Оно само становилось лесом, с его запахами, шумом листвы, влажностью перегноя, цветом коры.

Начали ездить по лесам. Визиты в лес стали все чаще и чаще. И по разным географическим параллелям: Шипов лес, Хреновский бор, Алексеевская роша. Тульские засеки, Лисинское лесничество, северная тайга.

Поездки были разные, непохожие одна на другую. Некоторые из них, особенно далекие, отличались и большой длительностью. Например, выезд в Вологодскую область занял несколько недель. И не весной, когда тянет на природу, а без комфорта, по тяжелым дорогам, в таежный лес европейского Севера; с южной стороны этот лес граничит с костромским Пошехоньем и с Чухломой.

Надо заметить, что ему очень хотелось изучить возможность органического сочетания лесовыращивания с рациональной лесоэксплуатацией при полной переработке всей органической массы, которую дает ежегодная лесосека. Другими словами, он искал и завтрашний день лесной индустрии. И желал отлично знать современный механизм лесного дела. С этой целью Леонид Максимович заходил к лесорубам на делянки и на лесовывозные трассы. Кроме того, посещал кордоны, знакомился там с лесниками, с которых, наверное, и были потом взяты черты будущего его Калины.

И так изо дня в день, из ночи в ночь — то мельчайшими частичками, то счастливыми находками, капля за каплей, по точно расписанному до конца плану — собирался «Русский лес».

Затрагивались и острые проблемы сегодняшнего дня. Например, оценивая современные орудия валки леса, к числу которых относилась электропила и мотопила, Леонов про нее, про электропилу, так говорил, что ее можно допустить при непременном условии, если на другом конце возникает надежный рычаг, обеспечивающий нужную и очень высокую добросовестность. Нынешняя цивилизация будет оправданна, если с ее помощью будет достигнуто высокое признание всех сил, способных на любое вмешательство. Без них все полетит в пропасть. И в обширной лесной области необходим переход к усвоению нравственных обязательств, когда человек участвует в борьбе с природой. Полагается учесть, что лес не пишет рапортов по начальству. Он просто уходит от нас, и, может быть, навсегда.

Поездки были не без происшествий. Двигаясь ночью из Тульских засек, попали в катастрофу. Авария произошла на шоссе Москва—Симферополь. Спаслись чудом. Наша машина, потеряв управление, повернулась на девяносто градусов и пошла на большой скорости поперек шоссе. В это время сзади на большой скорости следовал по пятам тяжелый междугородный автобус. И буквально доли секунды разделяли от столкновения две движущиеся массы. И неожиданно, по счастливой случайности, наша машина сваливается под откос. В придорожной канаве, толчками и бросками из стороны в сторону, гасилась ее живая сила. Минуты молчания... Спутники, находясь около Ясной Поляны в глубоко увязшей машине, благодарили судьбу.

Л. М. Леонов часто говорил, что лесники — народ хороший. Они, по его словам, нелюдимы, потому что разобщены, неразговорчивы, некрасноречивы, «не брехуны». Все они рады всегда, когда у них появляется человек с хорошо подвешенным языком. В лекции профессора Вихрова великолепно изложены все черточки, свойственные лесникам, и все то, что касается их подвигов. Им, лесникам, нужна настойчивость. Необходимо воспитать какую-то веру в свою профессию, постоянство веры, обладать при этом мужеством, необыкновенным терпением, расчетом на длительный срок, в отличие от тех, от кого это не требуется.

Мне кажется, что леоновские источники, формирующие его суждения, несомненно крестьянского происхождения. Он всегда так был воспитан в обстановке большого уважения к труду и к той особой бережливости, когда и малые крохи не падают со стола. Такая хозяйственность, конечно, не от скупости, это дар Божий. Его всегда волновало и затрагивало, когда рубят лес. Валят, к примеру, гиганта, что вызывает не меньшее возмущение, чем труп молодого солдата, который мог бы много в жизни сделать, но не сумел, война превратила его в мертвеца. И вот когда лесной гигант, возвышавшийся над землей на тридцать—сорок метров, шумит своей кроной, можно сказать, что он живет по-хозяйски, что еще своей жизнью служит, заслоняя от вредных ветров, сохраняя почву. К этому гиганту крадутся и пилой его валят. Он падает. Падает сторукий гигант, он обороняться не может. Падает, оставаясь в своей красоте и в своем величии. И вот уж если он не живет дальше, то людям полезно взять все, что он создал, взять полностью, все сто процентов полезной материи. Это же сырье для промышленности; когда оно пропадает, тогда бесцельна сама жертва убоя. Такое поведение, мало сказать, аморально, оно кощунственно, что никогда не останется безнаказанным в исторических масштабах.

Истоки «Русского леса» и в давнишнем пристрастии Леонова к растениям. Он пришел к «Русскому лесу», когда знал запросто всех лесных «дикарей», начиная с самой крохотной травки, даже такой, как кислица. И ее, эту крошку, он считал равноправной хозяйкой земли, которая наравне с дубом, сосной, елью живет вместе, проходит с ними один путь в ясной уверенности, что великое без них не проживет. Одно определяет наличие другого. Отсюда складываются типы леса и вся та природа, которую мы видим.

Когда я бывал в разное время года у Л. М. Леонова, я видел у него редчайшие растения, среди которых были экземпляры, единственные в нашей стране, которых нет и в столичных ботанических садах. Кстати, ботаническому саду он щедро дарил редкие растения целыми коллекциями. Подчеркиваю, что все растения у него всегда находились в полном здравии, откуда бы они ни были взяты: с далекого юга, из пустыни Атакама в Чили или с берегов Амазонки. Все у него цвело в свои сроки. Для этого надо знать, и знать немало, знать все повадки и обычаи растений. Скажу безошибочно, что этот мир он знает, как никто. Он знает его в современном виде и в далеком историческом прошлом. Очень любопытны источники этих знаний. Они также собраны со всего света. Среди многих описаний флор, ботанических атласов, энциклопедий и справочников видное место занимают книги, выписанные из Англии, где народ по праву назывался народом-садовником, — и семитомная энциклопедия по кактусам, и трехтомная по орхидеям. Читая эту литературу, надо разбираться не только в языке, но и знать классификацию, семейство, род и прочее, и прочее. Отсюда у него и правило: уж если крупные деревья не переносят грубого обращения, то какое-нибудь хрупкое растение, которое пришло из тропического леса, требует еще более глубоких знаний. И сам Леонов мне говорил: «Любое растение может расти на любой географической широте, если недостаток природных условий возмещать любовью и заботой его владельца». Он сам говорил, что растения, как прекрасные собеседники, не лгут, не изменяют и не подводят.

Все это о Леонове-коллекционере говорилось еще со времени Горького, иногда в иронической форме, но всегда при этом вспоминали о кактусах.

Кактусов у него много, но много и других экзотов и, конечно, в первую очередь русских «дикарей».

Дикорастущие травы. Он говорил, каким щедрым богатством отличается иван-чай. Во-первых, это исключительный медонос; во-вторых, своими корнями он накапливает плодородие почвы; в-третьих, его листья, томясь в русской печи, дают народный напиток. А еще как он хорош при закате! И это еще не все. Иван-чай — покровное для леса растение, благодаря которому начинают расти из семени елочки. Или наши орхидеи, прекрасная северная любка двулистная с изумительным запахом, хрупкое, крохотное растеньице, которое, требуя перегноя, растет во мху.

Кукушкины слезки или с лилово-желтой расцветкой венерин башмачок; аэроидные, вересковые, азалии — все это он различает запросто, без определителей. Кактусы — его старая болезнь. Причем, насколько можно было понять, это не пристрастие к коллекционированию, а скорее, верность воспитанию. Там были и старые сорокалетние экспонаты, с которыми, вероятно, ему невозможно было расстаться, как со своими друзьями. Есть у него и множество луковичных. Все это характеризует разнообразие интересов. Характерно леоновское замечание, что он никогда не увлекался цветением растений. У него забота о том, чтобы они были абсолютно здоровы. Поэтому он знает, как ботаник, каждое растение и по его состоянию устанавливает, насколько оно биологически здорово. Как ботаник, который к тому же и сам выращивал, и сам воспитывал, отлично знает обширный мир растений. Именно отлично, когда по силуэту на стене, по характеру ветки или листа свободно различает сорт любого растения, и по-видимому, точно так же, как хлопкороб на ошупь различает сорт хлопка, как зоолог издалека отличает буйвола от коровы и лошадь от антилопы. Поэтому Леонов в лес входил не как чужой. Он встречал там знакомые растения и вместе с тем снова и снова знакомился с этой бесконечно большой биологической средой, где все узнать и за всю жизнь нельзя.

На одной из прогулок в Тульских засеках нам встретились два дуба. Возможно, что это были последние такие дубы в России. Перед глазами были деревья-гиганты. Он долго-долго гладил их по коре, эти феноменальные явления природы с классической формой ствола, с далеко ушедшей ввысь мощной кроной. Их рождение следует отнести если не к Святославу, то ко времени Василия Темного, и уж во всяком случае не позже Ивана Грозного. Стоял и долго молчал. Помню, в этот момент профессор Г.Р. Эйтинген его сфотографировал. А затем метрах в ста сели у бревна, и завязалась продолжительная беседа. Говорили о дубе. В центре разговора — дубравы Родины: брянские, казанские, воронежские. Помню, как среди большого разговора о дубе было высказано мнение, что мы потеряли от небрежного хозяйствования драгоценную северную расу. Дуб северной расы — узкокронный. Поздно распускающийся, поэтому весенние заморозки такие дубы легче переносят, и это очень важно. Дубравы северной расы еще и сейчас можно встретить изредка в Тульских засеках, в Московской области, в районе Сходни, хотя и там они также начали исчезать.

Солнце садилось. Холод подкрадывался к ногам, а тема разговора была неисчерпаемой. Она была проникнута теплотой к этим двум дубам, и потом мы еще не раз вспоминал» о встрече с ними. А сам писатель в своих статьях о лесных ветеранах, молчаливых и больших, не раз отмечал, что такие деревья и тем более леса подлежат непременной государственной охране. И еще в своих статьях Л. М. Леонов неоднократно указывал, что бессовестно прислушиваться к тем незадачливым поддакивающим, которые, может быть, за «усердие» получают пособие от начальства. Важно здесь заметить, что следует, по его мнению, охранять лес не от топора, подобно тому, как солдат, будучи на поле брани, принимает огонь на себя. Ведь война всегда направляется по расчету штабов. Не годится, когда гниет кедровый кряж на обочине Алтайского тракта. Это убитый зазря солдат.

Очень зло, гневно говорил писатель на этот счет, утверждая, что это не просто расточительство, не просто преступление, а это никогда не прощаемый грех. Правда, он говорит, что сил у него недостаточно, чтобы остановить это бедствие. «Что же у меня есть? Один квадратный метр письменного стола да перо. Средства, как видите, не очень мощные для того, чтобы противостоять армии истребителей-чиновников, сидящих у специальных аппаратов и регулирующих шествие электропил. У них, у чиновников, всегда есть возможность преуспевать, что они пока с успехом и делают».

Я сам лесник; уже более сорока лет после окончания лесной школы владею этой профессией. Понятно, что за этот срок от мальчишки дошел до взрослого профессионала. Объездил леса страны. Трогал их руками. Много километров прошел на собственных ногах. Видел людей и вел крупную административную работу, в том числе и в самое трудное время войны, когда наша древесина, как ни странно, может быть, для многих, стояла в одном боевом ряду с броневой сталью; но не мог представить себе, что встречу таких людей, которые вели бы такое ожесточенное сражение, и в течение трех дней, по поводу только что появившегося романа «Русский лес». Не побывав на обсуждении, этого зрелища нельзя себе представить. Помню, рядом сидели почтенные лесоводы, имена которых и сейчас украшают науку. К счастью, побоище, начатое некоторыми писателями и их сомнительными коллегами-лесоводами, несмотря на яростные нападки, не имело желаемого для них конца. Председательствовал К. Паустовский. Погромный доклад сделал писатель С. Злобин, после чего на этой же злобинской почве выступил менее известный в те годы литератор Зыков. Как ни вслушивался я в их речи, истинную причину озлобления понять было невозможно. Лучшие человеческие качества восторжествовали. На трибуну один за другим стали выходить ораторы, указывая на блеск и значение обсуждаемого романа. Все это запомнилось навсегда, как запомнились особый литературный стиль и своеобразие леоновского романа, автор которого получил вскоре первую Ленинскую премию. Запомнился и диссонанс, источником которого, по-видимому, явились организаторы этого совещания. Покойный профессор Г.Р. Эйтинген наклонился тогда к моему уху и сказал: «Братья писатели! В вашей судьбе есть что-то роковое, сопровождающееся скрежетом стульев, затаенным молчанием и резкими выпадами».

В общем, там был настоящий трехдневный бой. Умные, добросовестные люди, сказавшие свое слово, не допустили разгрома. Но, как представлялось многим, были там и «фильтры», которые возможных защитников романа лишали слова.

Автор романа нашел в себе мужество прийти на это совещание, организованное секцией прозы Союза писателей. Выслушал многих. И в конце сам выступил. Смысл его речи сводился к следующему: благодарность за критику, где критика касается его авторской руки, литературной формы произведения, художественной стороны романа, — он все это принимает и готов всегда работать над улучшением редакции, но в одном он не может согласиться: в отрицании идеи защиты леса, предоставлении ему, лесу, гражданских прав. Здесь уступок с его стороны не будет. «Леса, русского леса, я не отдам».

Прошли годы. Любопытно, как неверно мы представляли себе лес, будто бы он всегда стоял в стороне. В стороне от больших городов. От больших шоссе. Отбольших проселков. И тем более и от горячих дискуссий. Лес — это не глушь! И может быть, самая сильная сторона романа заключается в том, что писатель представил перед нами лес как арену боев и то, как лес органически вплетается в канву самой истории. И что лес — это не провинция. Лес, по лекции профессора Вихрова, имеет не только обязательства, но и располагает правом на заботу о нем государства. Можно утверждать поэтому, что роман вернул лесу заслуженное гражданство.

За десять лет до романа теорию постоянства пользования лесом считали неприемлемой. За нее можно было даже пострадать. После романа теория постоянства пользования получила разумную оценку и возвращение на восстановленные кафедры лесных вузов. Она, эта теория, стала подробно излагаться на страницах периодической прессы, проникла в центральную печать, в том числе в «Правду» и «Известия». Бесспорная заслуга Леонова заключается в том, что многие стороны ранее неизвестной широкому обществу драмы получили надлежащее освещение, и тем самым светлые лучи общественного мнения были введены под темные своды леса, который раньше зачастую находился над «опекой» деляг и недобросовестных людей.

Далее - Клавдия Еланская. Театр больших чувств