Воспоминания

Наталия Леонова

Из воспоминаний

«Метель»

В сентябре 1990 года по телевизору показали папину пьесу «Метель». Это была запись спектакля, поставленного в 1967 году московским Драматическим театром имени Пушкина. Режиссер-постановщик Борис Ровенских, считавшийся в те годы одним из лучших московских режиссеров, создал спектакль, активно прозвучавший в шестидесятых годах, хотя пьеса более четверти столетия пролежала в ящике письменного стола. Он часто бывал у папы, принимавшего в этой постановке деятельное участие, они советовались, обдумывали каждую картину.

Борис Полевой в газете «Правда» (12 декабря 1967 г.) писал: «Пьеса написана уже давно; многие московские режиссеры, в том числе и крупные, обращались к постановке этой сложнейшей драмы и отступали перед трудностями ее сценического воплощения. Литература Леонова всегда сложная литература. В ней нет прямых ходов, легких решений, добро и зло не пишутся однозначными красками. Произведениям этого большого художника всегда присуща глубина философского осмысления жизни...»

И вот, расположившись перед телевизором, я ждала спектакля, виденного мною за двадцать три года до того, надеялась услышать какие-то слова о трагической судьбе пьесы, о ее истории и, как минимум, краткий комментарий о дате ее написания.

Я ждала напрасно, о «Метели» не было сказано ни слова. Я написала на телевидение возмущенное письмо, да так его и не послала — Бог им судья. Могу сказать, что в эпоху так называемой гласности, я смотрела эту постановку, холодея от мысли о той каре, которая могла постигнуть отца за смелость и откровенность.

Пьеса написана в июле—ноябре 1939 года. Ее действие ярко характеризует жизнь того времени, не скрывая все те ее черты, которые и сегодня леденят кровь — аресты, доносы, страх, жертвы и палачи, дежурившие у подъездов, губительное влияние событий тех лет на сердца молодежи. На сцене жили люди сломленные и люди, сохранившие душевную чистоту...

История отечества тех страшных лет теперь хорошо известна, даже, я думаю, молодежи, которой свойственно смотреть пристальнее в будущее, чем в прошлое. Не буду повторять факты, уже опубликованные, но истории нашей семьи, близких, друзей отца служили весьма выразительным фоном, на котором создавалась пьеса «Метель». Об этом я считаю себя обязанной рассказать.

Начну с деда — Максима Леоновича Леонова, выходца из деревни Полухино Тарусского уезда Калужской губернии. Он создал в Москве книжное издательство, и в 1905 году книжный магазин «Искра» на Тверском бульваре, против памятника Пушкину, где торговал в основном литературой революционного содержания. За эту деятельность (согласно некоторым архивным данным, имеющимся в семье) его 17 раз привлекали к судебной ответственности в особом присутствии Московской судебной палаты. В результате он оказался в Таганской тюрьме (1908 г.), а затем был сослан в Архангельск, где и провел остальную часть жизни. Это не спасло его от неоднократных арестов большевиками уже в Архангельске, последовавших в связи с тем, что он создал там весьма процветающую типографию, где выпускал газету «Северное утро». После этих арестов, уже выпущенный на свободу, но заболевший туберкулезом, он скончался в 1929 году.

Папа еще юношей несколько раз навещал его в Архангельске, публиковал в местных газетах свои первые заметки и стихи.

21 апреля 1918 года в газете «Северный день» было опубликовано его стихотворение, четыре строчки из которого я хочу привести тут:

А ночь темна...
Поля покрыты мутью...
И по полям, веригами гремя,
Бредет страна к желанному распутью
На эшафот прославленного дня.

В. А. Ковалев приводит эти строки в книге «Творчество Леонида Леонова», опубликованной в 1962 году, как доказательство увлечения символизмом, и даже делает ошеломляющий вывод, что к 62-му году Леонову удалось «сбросить с себя... груз старой культуры»...

Не сумел из-за консерватизма или не смог из-за сложности дня критик почувствовать в стихах восемнадцатилетнего поэта особую прозорливость и трагическое пророчество?

В Архангельске папа дважды был свидетелем ареста своего отца. Но о некоторых эпизодах он долгие десятилетия не рассказывал никому. Лишь в последние годы жизни он стал часто обращаться к событиям тех лет и однажды передал мне рассказ своего отца о том, как использовали его во время одного из арестов. И тихо добавил: «Только ты никому не говори об этом». Впрочем, теперь-то уж можно говорить обо всем.

Гражданская война, Архангельск переходит из рук в руки, и каждый раз за городом звучат автоматные очереди — это расстреливают во мхах. И вот арестованного деда красный конвоир ведет на мшистое болото доставать из трясины трупы расстрелянных. И звучит окрик: «Личико, личико ему промой!» Фантазия многое может дорисовать... по колено в воде... полуистлевшие трупы, пролежавшие неизвестно сколько дней... голыми руками... И сжимается сердце.

Это только одна деталь, то, о чем отец умолчал, я уже не узнаю никогда.

Затемдеда освободили, он приезжал в Москву, в 1926 или 1927 году, и папа сделал его портрет — трагичные глаза, которые видели то, о чем страшно вспоминать. Что было причиной его ранней смерти — болота или побои — неизвестно.

А о том, что, будучи у отца на севере, папа окончил школу прапорщиков, созданную белой гвардией, он не рассказывал никогда, пока Владимир Александрович Десятников не привез из Архангельска маленький бумажный документ, сохраненный дедом. На выпускников этой школы большевиками была объявлена охота, пойманных арестовывали и увозили. Позднее я узнала, что только чудо спасло отца и избавило от гибели. Впрочем, разговор о том, как это произошло, был уже в другом месте. Но отца никогда не покидало ощущение пережитой смертельной опасности. Впрочем, такой факт биографии ему не простили бы и в 30-е годы.

В 1923 году папа женился на дочери Михаила Васильевича Сабашникова (1871 — 1943). Это был во всех отношениях выдающийся человек, недаром его теперь называют русским просветителем. В 1889 году два брата Сабашниковы решили создать издательство, а когда в 1891 году ими была опубликована первая книга — «Злаки Средней России» П. Ф. Маевского, Михаилу было только двадцать лет, а Сергею — восемнадцать. Через двадцать лет стали выходить в свет серии «Памятники мировой литературы», «Страны, века и народы», «Русские Пропилеи», принесшие издательству Сабашниковых прочный и незабываемый успех, а культурные и благотворительные устремления основателей издательства создали им прочную репутацию во всех слоях общества. В своем владимирском имении братья Сабашниковы построили больницу, школу, жилой дом для учителей. В селе Костино, под Петушками, дом семьи Сабашникова, где выросла моя мама, лежит в руинах, школа сожжена, но люди помнят Михаила Васильевича, и в 1996 году отметили 125-летие со дня его рождения. Три внучки, Татьяна Переслегина, Елена Сабашникова и я, приехавшие в этот день в Костино, были тронуты памятью, гостеприимством и созданием школьного музея, где несколько стендов посвящены Сабашникову. Их имена стоят в списке русских меценатов XX века.

Октябрьская революция лишила семью Сабашниковых всего — были национализированы имения, во время боев в Москве сгорели издательство, большая часть книг на складе и квартира у Никитских ворот, из которой они ничего не успели вынести. Деду моему пришлось все начинать с нуля. И благодаря его несокрушимой энергии в 1925 году начала выходить серия «Записки прошлого», которая имела наибольший успех и в наши дни продолжена правнуком Михаила Васильевича — Сергеем Артюховым, основавшим «Издательство имени Сабашниковых».

После революции Михаил Васильевич подвергался аресту пять раз. Первый раз — в 1918 году, дважды — в 1920-м, четвертый раз — в 1921-м, вместе с членами Всероссийского комитета помощи голодающим. Деда оправдывали, освобождали, и он возвращался туда, где его ждало то выселение, то лишение прав. Его дочь Татьяна, моя мама, была исключена из Университета. Вот как об этом писал сам Михаил Васильевич в своих воспоминаниях:
«В Университете... она усердно и дельно работала... когда возник вопрос об ее буржуазном происхождении, будто бы лишавшем ее права на прохождение Университета, я поспешил к В.П. Волгину с жалобой на это постыдное дело. Ему, очевидно, было очень совестно за такую срамоту... все же Таня Университет покинула».

Многих друзей и сподвижников Сабашникова ссылали, расстреливали, изгоняли из страны.

Когда Михаила Васильевича в 1930 году арестовали в последний раз, мои родители были женаты уже семь лет, а моей старшей сестре было два года. На глазах моего отца происходило крушение одного из крупнейших издательств страны, которое оказало ему поддержку, печатало его первые рассказы, помогло стать на ноги.

Именно втом году издательство М. и С. Сабашниковых было ликвидировано и преобразовано в «кооперативную промысловую артель «Север», а последние годы Михаил Васильевич работал в артели «Сотрудник», выпускавшей наглядные пособия и чертежи для изготовления самодельных игрушек. В 30-х годах в советской России для людей такого масштаба, как М. В. Сабашников, дел совсем не осталось.

В 1924 году М. В. Сабашников писал: «Когда теперь я все это припоминаю, я вижу, я чувствую, сколько они отняли у меня и у всех нас жизненных сил. Мы были другие когда-то и были, вероятно, лучше». А ведь сколько ударов было еще впереди.

В 1943 году старшего маминого брата, Сергея, уже после смерти его отца, арестовывают, а через 9 лет, за шесть месяцев до смерти Сталина, расстреливают.

Таким образом, папа стал свидетелем не только гибели отцовской типографии, арестов отца и преждевременной его смерти, а также уничтожения прочно вошедшего в русскую историю издательства тестя, Сабашникова, но и крушения его большой дружной семьи, маминой семьи, маминого гнезда. Ее родственников разметало по всему белому свету — Канада, Чехословакия, Австрия, Бельгия, Югославия... Где еще? Последней в 1931 году уехала мамина двоюродная сестра — Татьяна Федоровна Кромм, теперь живущая в Австрии, хорошо помнящая моих родителей, их свадьбу, начало их совместной жизни. Слава Богу, теперь хотя бы можно говорить об этом, даже переписываться с теми, кто не забывал Россию, нашел потомков Сабашниковых, а ведь многие годы приходилось изворачиваться и лгать, скрывая существование родственников за рубежом. Это было опасно.

Смерч прошелся и по рядам отцовских друзей. Я помню только несколько имен — я ведь была ребенком в те годы — Бруно Ясенский, Петр Иванович Смирнов, Иван Федорович Кучмин, Тициан Табидзе, о котором папа всегда вспоминал с уважением и сердечной теплотой; трагическое самоубийство Паоло Яшвили; Александр Никанорович Зуев...

С Зуевым папа познакомился еще в Архангельске в 20-м году. Он, бывший царский прапорщик, перешел на сторону большевиков и работал редактором в архангельской газете, был затем схвачен белогвардейской контрразведкой и чудом спасся, зато позднее его арестовывали дважды, и провел он в советских концлагерях 18 лет. Я его помню — в промежутке между арестами он бывал у папы в Кисловском переулке. После смерти Сталина, вернувшись в Москву, публиковал свои повести, и мама рассказывала, что в одной из них описывалось, как изголодавшиеся арестанты (разумеется, якобы, в царском лагере) ловили и ели клопов: «Это ведь был его личный опыт...»

А люди более дальнего круга, но некоторых отец не мог не знать... Исчезновение Вавилова, расстрел Клычкова, о котором Анна Ахматова писала, что это один из самых красивых мужчин — высокий, сильный, брюнет с голубыми глазами; убийство Павла Васильева, почти мальчика, погибшего в лермонтовском возрасте, которого папа считал талантливее Есенина... Тяжело отец переживал эмиграцию Вадима Дмитриевича Фалилеева, относившегося к нему отечески. Папа многократно вспоминал его перед смертью, просил меня найти в Италии его могилу — поставить цветы и передать сердечный поклон...

Трагическое возвращение из Сорренто Максима Горького — водворение его в «золоченую клетку», подстроенный (папа был убежден в этом, даже называл имя недоброжелателя) разрыв их теплых взаимоотношений. И загадочная его смерть.

В тяжелые годы безвременья обычно расцветает система доносительных писем. Явление это старинное. Папа рассказывал, что во времена инквизиции в Германии на окраинах деревень весьма частенько вешали специальные ящики — сообщайте, мол, кто тут у вас неблагонадежный. Результат сказался быстро — в женской половине населения остались толъко безобразные и убогие.

Были, наверное, доносы и на моего отца, сколько — никто не знает, но об одном случае папа мне говорил.

Некто из литературного сословия — Ставский — был до крайности увлечен особым видом литературной деятельности — сотворением доносов.
Падение этого «литератора» началось после того, как он свою книгу с дарственной надписью «Отцу от любящего сына» послал Сталину. «Отец» почитал и сделал надпись — «говно».

Так вот, в предвоенные годы пришел к папе писатель Александр Моисеевич Хамадан, только что побывавший у Ставского, и рассказал, что, пока тот брился, поджидал его, сидя у рабочего стола. И увидел заготовленный донос на писателя Леонова. Хамадан подскочил:
— Что ты делаешь? Зачем? Да ты что?
Ставский ответил замечательной фразой:
— Ты думаешь — не надо?

Хамадан разорвал эту бумагу, спас отца. Так иногда решаются судьбы. К этому папа добавил, что Хамадан трагически погиб в начале войны. Когда немцы подходили к Киеву, у него был билет на последний улетающий оттуда самолет. Какая-то женщина с ребенком умоляла его отдать билет ей: «Я боюсь...» Хамадан билет отдал, остался, и захватившие город немцы его расстреляли. Так рассказывали папе в те далекие годы.

Весна 1939 года была для отца полна разными событиями. С одной стороны, в Малом театре И. Судаков ставил пьесу «Волк» с участием В. Рыжовой, М. Жарова, Н. Светловидова, Д. Зеркаловой; в феврале отца наградили орденом Трудового Красного Знамени за достижения в развитии советской художественной литературы, во МХАТе под руководством В.И. Немировича-Данченко с успехом шли «Половчанские сады», поставленные В. Сахновским.

И этой же весной отец ощутил некие опасные симптомы сгущения туч, что вызвало интуитивную тревогу, которая объяснилась лишь спустя десятилетия. Приведу тут выписку из документов,опубликованных в 1988 году:
«Представит, наверное, интерес и состав группы террористов-троцкистов, в которую входил Бабель, кроме Эренбурга, мы встретим там писателей: Леонида Леонова, Валентина Катаева, Всеволода Иванова, Юрия Олешу, Лидию Сейфуллину, Владимира Лидина...» Аркадий Ваксберг. «Процессы».— «Литературная газета», 1988, 4 мая, № 18, с. 12. (По материалам «дела» Бабеля, допросы в НКВД с 29 — 31 мая 1939 г.)

К этому можно добавить еще найденное мною в бумагах отца письмо от Вадима Дементьева, которыйпо его просьбе делал запрос в КГБ. Приведу его текст:
«По моему запросу в бывшее КГБ (теперь ФСК) мне ответили, что в 1939 году на Вас было открыто «дело» по обвинению в правом троцкизме. Найден формуляр этого «дела». Само «дело» уничтожено в 1954 году. По предложению ФСК, ему не был дан ход. Мне звонил 23 мая сотрудник ФСК, который занимается поисками в архивах... 31/V—1994 г. Вадим Дементьев».

В первых числах июня 1939 года, обеспокоенный событиями, подробности которых я не знаю, отец попросил маму зайти к Фадееву, возглавлявшему в те годы Союз писателей: «Спроси его... что дела совсем плохи?» Мама возвратилась расстроенная. «Да, Леня, дело плохо. Он меня даже не принял...» «Как так?» Ведь отношения были нормальные, и Фадеев не раз бывал у нас на даче.

В бумагах у мамы я нашла записку, написанную ее рукой:
3 июля 1939 года была на даче у Ф., точнее — стояла под дачей, и он говорил со мной из окна второго этажа. (См. «Русский лес» — Вихров на даче у Черединова.) Войти не пригласил. Были гости. Из-за плеча Фадеева выглядывал Ермилов. На другой день, 4-го июля, — статья Серебрянского в «Известиях» (хорошая).

На обратной стороне записки мама добавила:
Фадеев явился немедленно сам.

М. Серебрянский писал:
«Как художник, Леонов молод, ему исполнилось в этом году сорок лет, это пора мужественной зрелости писателя, которую он встречает в расцвете своего дарования... Талант мастера порадует нас еще не одной творческой победой...»

И в этот же день, после полудня, папа выходит на крыльцо, а к нему навстречу идет, улыбаясь и протягивая руку, Фадеев. «Что же ты, Леня, не появляешься, забыл совсем...» Вот так-то...

Какая-то беда миновала. А в июле папа начал работать над пьесой «Метель».
И тут же, тутже, рядом, попутно со всеми этими арестами, тревогами и опасностями, книга «Памятник Ягоде»...

(Авторы книги «Памятник Ягоде»:
Л. АВЕРБАХ, B. АГАПОВ, C. АЛЫМОВ, A. БЕРЗИНЬ, С. БУДАНЦЕВ, С. БУЛАТОВ, Е. ГАБРИЛОВИЧ, И. ГАРНИЧ, Г. ГАУЗНЕР, С. ГЕХТ, К. ГОРБУНОВ, М. ГОРЬКИЙ С. ДИНОВСКИЙ, И. ДМИТРИЕВ, И. ЗЕЛИНСКИЙ, М. ЗОЩЕНКО, Вс. ИВАНОВ, Вера ИНБЕР, B. КАТАЕВ, Г. КОРАБЕЛЬНИКОВ, В. ЛАПИН, Д. ЛЕБЕДЕНКО, Д. МИРСКИЙ, Л. НИКУЛИН, В. ПЕРЦОВ, Я. РЫКАЧЕВ, Л. СЛАВИН, А. ТИХОНОВ, A. ТОЛСТОЙ, К. ФИНН, Э. ХАЦРСВХИ, B. ШКЛОВСКИЙ, А. ЭРЛИХ, Н. ЮРГИЙ, Бруно ЯСЕНСКИЙ

Как затягивали людей в это авторство? Или кто-то добровольно?.. Папе удалось избежать, уйти от этого. Да и ни одного письма этого рода, за которое потом пришлось бы краснеть, он не подписал. Он мне рассказывал об этом.

Теперь некоторые говорят: «Не знали... не слыхали... да и много ли было тогда арестов?»

А что помню о том времени я? Одно из первых воспоминаний... Квартира в Большом Кисловском переулке, волнение в доме, что-то вроде паники, тарелка-репродуктор извергает дикие лающие звуки, на меня никто не обращает внимания. Мне не хочется оставаться за бортом жизни, я тащу свой маленький детский стульчик и сажусь под репродуктором с любимой куклой в руках... Помню лающий голос и только одно слово — «Рыков... Рыков...» Лет через двадцать я поняла, что это означало.

Переделкинский Городок писателей. Не знаю, было ли там в довоенные годы электричество — но хорошо помню, как по вечерам родители, поставив на стол керосиновую лампу, любили, так сказать, на сон грядущий, раскладывать пасьянсы. У каждого своя колода карт и у каждого свой метод. Присев к столу с торца, я следила за их действиями, стараясь вникнуть в смысл этой игры. Слева — папа, справа — мама. Поздний вечер, тишина... И вдруг родители замирают, напряженно смотрят друг другу в глаза, руки зависают в воздухе вместе с картами. Тишина становится еще тише, время останавливается.

Что-то не так... Где-то там, в ночи, едет машина. Почему так поздно? В темноте по нашей плохой дороге ехать трудно. Калитка не хлопает... у ворот никто не останавливается... машина проезжает мимо... После облегченного вздоха игра в пасьянс продолжается. Так бывало не раз... Память эти эпизоды сохранила, а их смысл я поняла позднее — ничего не поделаешь, время было такое, с секретами.

Многие, зная о ночных нежданных гостях на черных лимузинах, держали в укромном уголке заранее сложенные, самые необходимые вещи для дальней, возможно, последней дороги.

Был, как тогда говорили, именно на такой случай специально уложенный чемоданчик у Константина Федина. И когда однажды ночью кто-то постучал к нему в переделкинскую дачу, Федин сказал жене: «Дора, неси чемоданчик». Но, к счастью для него, эти ночные гости ошиблись адресом. Согласно воспоминаниям Нины Константиновны Фединой, эти люди в ту ночь приехали за Бруно Ясенским.

Помню разговоры... После смерти профессора генетики Кольцова, знакомого деда моего М.В. Сабашникова, у которого успела два года проучиться в Университете моя мама, говорили — «успел умереть своей смертью». А после похорон писателя А. Малышкина — «ушел, а то мог загреметь...» Самой странно — я, маленькая, тогда этой фразы не поняла, но удивилась ей и потому запомнила.

Восемь ребятишек, восемь сверстников бегало во дворе дома № 5 по Большому Кисловскому переулку — а у четверых из них отцов не было... Я иду, открываю мамин архив и достаю оттуда маленькую книжку, на которой написано:
 
Леонид Леонов
МЕТЕЛЬ
Пьеса в 4-х действиях
Управление по охране авторских прав.
Москва. 1940
Книга сдана в печать
в апреле 1940 года. Тираж 1500.

Открываю ее и читаю до поздней ночи...

Хочу привести только несколько фраз, от которых щемит сердце, и неважно, кому эти фразы в пьесе принадлежат:
— ...да говорят еще, что теперь через электрическую лампочку подслушивать научились...
— ... У Карякиной-то сегодня сына взяли. И, знаешь, как это я его ухитрился?.. Письмо ему подослал. Такое. Кому надо, те прочтут... А места подо всеми склизкие.
-— Снова раздали анкету: кто, что, куда и почему. Спрашивали про отца... Я не могу больше... Мне так совестно...
— Тогда напиши, что твой отец бежал с белыми за границу... Останешься без диплома, одна, и никто не посмеет даже кивнуть тебе в окошко!
— Треплетесь не в меру. Каждая дверь — это большое ухо.
— Там на улице, в подъезде, стоит человек и смотрит на наши окна... Второй день. У него зачем-то черная повязка через глаз.
— Прогресс, гримироваться начали... Потуши свет!.. Не вижу... быстро иди сюда. Лучше пригнись и ползи на коленях... Покажи мне его...
— Я не хочу на коленках... Это подло, подло... Люди не хотят на коленках!
— Мне надоели случайности судьбы, эта трясучка и гнойный пот ожидания по ночам.
Но, несмотря на гнетущую атмосферу тех лет, в конце пьесы звучит надежда. Надежда!!

Ежов арестован и расстрелян, сменивший его Берия еще не набрал силу, волна репрессий несколько стихла...

Пьеса «Метель» прозвучала, как порыв надежды, сменившей отчаяние, как жажда услышать голос правды.

И «Метель» пошла по городам, по театрам всей страны. Я достала архивные материалы, мамины дневники, газетные вырезки. И вот что меня поразило: пьеса написана в ноябре 1939 года, а первая премьера состоялась уже 12 апреля 40-го.

Вот как развивались эти события:
1. Днепропетровский театр русской драмы (театр им. Горького). Премьера 12 апреля.
2. Смоленский областной драматический театр, Премьера 16 апреля.
3. Театр драмы, гор. Павлово Горьковской области. Премьера 27 апреля.
4. Большой драматический театр им. Качалова, гор. Казань. Премьера 6 мая.
5. Ленинград. Малый драматический театр. Премьера 14, 17 мая.
6. Ленинград. Театр Краснознаменного Балтфлота. Премьера 16 мая.
7. Драматический театр, гор.Кимры. Премьера 17 мая.
8. Крымгостеатр им. Горького, гор.Симферополь. Премьера 7 июня.
9. Драматический театр, гор. Куйбышев. Премьера 27, 28 июня.
10. Ярославский совхозно-колхозный театр. Гастроли в г. Рыбинске. Премьера 28 июля.
11. Сталинск, Новосибирской области. Театр драмы им.Орджоникидзе. Премьера 1 сентября.
12. Большой драматический театр, гор. Архангельск. Премьера 8 сентября.
13. Симферополь. Театр Черноморского флота. Премьера 8 сентября.

Тринадцать премьер!

Остальные театры включили в репертуар, но не успели поставить:
14. Ермоловский театр, г. Москва (постановщик Хмелев).
15. Государственный Еврейский театр, (постановщик Михоэлс).
16. Саратовский областной драматический театр.
17. Малый театр, г. Москва.
18. Ленинградский Академический театр драмы им. Пушкина.
19. Шахтинский драматический театр, г. Новочеркасск.
20. Государственный русский драматический театр им. Н. К. Крупской, г. Фрунзе.
21. Челябинский театр им. Цвиллинга.
22. Театр им. Ленинского комсомола, г. Харьков.
23. Областной театр, г. Ворошиловград.
24. Онежский районный театр.
25. Ташкентский русский драматический театр.
26. Воронежский областной театр драмы.
27. Березниковский театр, г. Березники.
28. Ленинабад, областной театр русской драмы.
29. Ростов, Областной театр Ленинского Комсомола.

А в газетах печатали комментарии:
«Острейший драматургический конфликт... «Метель» — произведение идейно глубокое и высоко художественное».
«Днепровская правда». 6 апреля 1940.

«Леонов посвящает свою пьесу теме честности советского человека перед Родиной». «В «Метели» зритель почувствует, как прекрасен очищенный от грязи человек, и как хорошо жить в чистом советском доме».
«Большевистская молодежь». 28 апреля 1940.

«Тема «Метели» — это проблема моральной чистоплотности людей, эта пьеса о честности и мужестве».
«Советское искусство». 5 сентября 1940.
«Пьеса полемически заострена против любителей шаблона, смело поднимает новую необычную тему».
«Красная Татария», 30 мая 1940 г.
«Метель» — первая пьеса Леонова в Крымгостеатре»... « Открытое мужество советского человека, которому противны всякие компромиссы с совестью, фальшью и ложью...»
«Красный Крым», 4 июня 1940.

«Прочитав пьесу Леонова или увидев воплощенной в сценические образы, действительно испытываешь чувство, которое бывает после разговора с умным собеседником»...
«Северный рабочий», 10 июля 1940.

«Жестокая, но наполненная большим благородством и любовью драма раскрывается в пьесе Леонова»...
«Рыбинская правда», 1 августа 1940.

«Пьеса о честности перед Родиной»...
«Создание положительного образа — большой вопрос. Поэтому мы направляем внимание на такие пьесы, которые полнее всего разрешают именно эту тему»..
«Автор выявляет тонкие психологические переживания своих героев»...
«Правда Севера», 5 сентября 1940.

«Пьеса... рассказывает о большой «метели» в человеческих душах, о подлинной и фальшивой дружбе».
«Большевистская сталь», 4 сентября

«Это — большое глубокое идейное высокохудожественное произведение... говорится о мужестве... проблеме моральной чистоты».
«Правда Востока», 4 сентября 1940

Итак, к концу 1940 года пьеса «Метель» должна была пройти в 29 театрах страны. Это только в соответствии с архивом, имеющимся у нас дома. А может быть, этот список неполный...

Неожиданно для себя нашла в домашнем архиве следующий документ:
Союз советских писателей СССР Правление
гор. Москва, ул. Воровского, №52
Кому — Леонову Л.М.
ВЫПИСКА ИЗ ПРОТОКОЛА № 22
закрытою заседания
Президиума Союза советских писателей
от 15 августа 1940 г.
Слушали:
Постановили:
1. С) Сталинских премиях (сообщение П.Павленко)
а) Просить всех членов Президиума в течение 10 дней ознакомиться с произведениями, намеченными для обсуждения и возможного представления некоторых из них в Правительственную комиссию по Сталинским премиям
по прозе: Шолохов — «Тихий Дон».
По драматургии: Погодин — «Кремлевские куранты». Вс.Иванов — «Вдохновение». Леонов — «Метель».

А рядом лежало приглашение:
Уважаемый товарищ!
Приглашаем Вас 26 августа с.г. в 4 часа дня на заседание Президиума ССП СССР по вопросу о Сталинских премиях.
И.о.секретаря
Президиума ССП СССР
(П.Павленко)

Но пути Господни неисповедимы. Произведение, созданное человеком, может одарить его славой, привести на эшафот или подтолкнуть к бездне.

Следующие материалы опубликованы только в 1991 году в «Известиях ЦК КПСС», 1991, № 8.

Как запрещали пьесу Л. М. Леонова «Метель»

Пьеса «Метель», написанная Л.М. Леоновым в 1939 г., подверглась жесткой критике, была официально объявлена «злостной клеветой на советскую действительность». На долгие годы она была запрещена к простановке, против автора началась в печати кампания политической травли. В 1962 г. запрет постановки был отменен как «необоснованный». С тех пор пьеса с успехом шла в советских и зарубежных театрах.

В предлагаемую журналом подборку документов включена выписка из протокола:
Общий отдел ЦК КПСС
ВЫПИСКА ИЗ ПРОТОКОЛА заседания политбюро ЦК ВКП(б)] 18 сентября 1940 г.
Строго секретно
О ПЬЕСЕ «МЕТЕЛЬ» (ОБ от 16.1Х. 40 г., пр. №52, п. 83-гс)
1. Запретить к постановке в театрах пьесу Леонова «Метель», как идеологически враждебную, являющуюся злостной клеветой на советскую действительность.
2. Указать председателю Комитета по делам искусств при СНК СССР т.Храпченко , что он допустил грубую политическую ошибку, разрешив к постановке пьесу «Метель».
Предупредить т.Храпченко, что при повторении подобных ошибок он будет смещен с должности.
Секретарь ЦК

Примечания
1. Рассмотрение вопроса о пьесе «Метель» в Политбюро ЦК предшествовало решение (голосованием) по данному вопросу Оргбюро ЦК от 16 сентября 1940 г. Формулировки решений Политбюро и Оргбюро полностью совпадают. Они были также продублированы Постановлением СНК СССР от 18 сентября 1940 г.
В состав Политбюро ПК ВКП(б) в сентябре 1940 г. входили члены: А.А. Андреев, К.Г!. Ворошилов, А.А. Жданов, Л.М. Каганович, М.И. Калинин, А.И .Микоян, В.М. Молотов, И.В.Сталин, Н.С. Хрущев, кандидаты в члены: Л.П. Берия и Н. М.Шверник.

Оргбюро ЦК а это время составляли: А.А. Андреев, А.А. Жданов, Л.М. Каганович, Г.М. Маленков, Л.З. Мехлис, I I.А. Михайлов, И.В. Сталин, Н. М. Шверник и А. С. Щербаков.

2. «Метель» — пьеса в 4 действиях Л. М. Леонова. Написана в июле —- ноябре 1939 г. Отрывки, из пьесы публиковались в газетах «Советское искусство» (1940, 14 января) и «Водный транспорт» (1940, 1 мая). Премьера пьесы— 12 апреля 1940 г. — в Русском драматическом театре им. А.М. Горького (г. Днепропетровск). На премьере присутствовал автор. Позднее пьеса «Метель» была поставлена рядом других областных театров.
3. Комитет по делам искусств при СНК (Совмине) СССР существовал с 1936-го по 1953 г. В марте 1953 г. преобразован в Министерство культуры СССР.
4. Храпченко М. Б. (1904 — 1986), советский литературовед, академик АН СССР И966), Герой Социалистического 1 руда (1984). В 1939 — 1948 гг. председатель Комитета по делам искусств.

18 сентября 1940 года наша семья оказалась у бездны — «Метель» сняли, имя Леонона было как бы вычеркнуто из жизни.

А с 20-го сентября отца захлестнула волна критических статей, смысл которых был смертельно опасен в те годы.

Привожу их неполный перечень, лишь то, что имеется в семейном архиве, не затрагивая материалов, опубликованных в журналах.

20 сентября, «Литературная газета»: «Клеветническая пьеса».
20 сентября, «Советское искусство»: «Клеветническая пьеса».
22 сентября, «Литературная газета»: «Идеологически враждебное, клеветническое произведение»...
2 октября, «Ленинградская правда»:
«Клеветнические... вредные... чуждые... проповедующие взгляды чуждой советскому человеку идеологии».
2 октября, «Вечерняя Москва»:
«..засорили репертуар... клеветнически изображают... проникли усилиями покровителей малохудожественные...»
12 октября, «Правда»:
«...малоценные пьесы, клеветническая пьеса «Метель»... спектакли идут при полупустом зале».
13 октября, «Ленинская смена»:
«Леонов злостно клевещет на передовых людей в советской деревне, выводя под видом колхозников сборище либо идиотов, либо юродивых... кунсткамера донельзя окарикатуренных образов... И эта клеветническая пьеса уже проникла в ряд театров».
15 октября, «Советская Украина»: «...порочные пьесы Леонова «Волк» и «Метель»...
16 октября, «Тихоокеанская звезда»:
«...искажают советскую действительность... требуют неослабной борьбы с враждебным влиянием»
20 октября, «Днепровская правда»: «.. неполноценные, политически вредные постановки... »
23 октября, «Днепровская правда»:
«...политически вредные пьесы «Метель» Леонова и «Домик» Катаева...»
23 октября, «Горьковская коммуна»: «в «Метели»... совет¬ские люди показываются жалкими простачками и «замухрышками», а их враги смелыми и решительными сверхчеловеками».
27 октября, «Советское искусство»:
«Метель» Леонова и «Домик» Катаева недоброкачественные, политически вредные пьесы».
27 октября, «Литературная газета»:
«...как попали на сцену такие «произведения» как «Метель» Леонова, «Домик» Катаева, «Начистоту» Глебова, «Осторожный человек» Левидова? Ответ следует искать прежде всего в низком идейно-теоретическом уровне критики... пьесы-пустышки... мелкотравчатые... малосодержательные... лженародные произведения».
5 ноября, «Большевик»:
«... эти пьесы — выдумка и выдумка очень плохая»(статья Ф. Панферова)
22 декабря, «Литературная газета»: «... провал «Метели» Леонова... »

В журнале «Москва» (1994, № 9) была напечатана статья В.В. Перхина «Я хотел сказать о праве на родину», которую я прочитала с удовлетворением и благодарностью автору. Перхин пишет, что после всех указаний политических властей со сцен было снято более 10 пьес, но для «Леонова этим дело не закончилось. Общество уже высказалось в пользу «Метели», и требовались особые усилия по ее дискредитации, поэтому Леонов был удостоен такой интенсивной публичной «идеологической порки», которую можно сравнить только с действиями власти против Ахматовой и Зощенко в 1946 — 1947 годах.

Из той же статьи В. В. Перхина хочу процитировать несколько критических высказываний (особенно А. А. Фадеева, ставшего, по наказу Сталина, главным гонителем «Метели»), которые взяты из неопубликованных архивных стенограмм обсуждения этой пьесы:
«Эта пьеса о неверии в социализм». У Леонова «показ большевиков всегда был неправильным» (Фадеев). «Символика пьесы такая: гнилое советское общество, гнилые коммунисты, среди них такие, которые мечтают удрать» (Вишневский). «Я ненавижу стиль Леонова», в пьесе показано то, чего «нет в природе» (К. Финн). «Все слова взяты не из советского быта» (И. Альтман). «Писатель смотрит глазами не тех людей, которые социализм делают, а тех, которые социализм вышибают» (Фадеев). А Гурвич в статье «Поучительные неудачи» рекомендовал Леонову учиться у Николая Островского.

Запрещение пьесы «Метель» с диагнозом «идеологически враждебная, являющаяся злостной клеветой на советскую действительность»; потоки статей, где авторы соревновались в хлесткости обвинений (причем большинство статей публиковалось без упоминания имени их авторов), и тот факт, что поведение властей в подобной ситуации соответствовало незабываемому лозунгу В.М. Киршона — «нам не мешает за подобные оттенки ставить к стенке» — создали в душах родителей ощущение опасности, чувство неопределенности, характеризуемое словами — все возможно.

Родители живут в смятении. Еще слишком свежо в памяти, как всего лишь два года назад на Бруно Ясенского тоже обрушилась лавина брани и уничтожающих статей перед его арестом. Это было своего рода подготовкой и общественного мнения и писателя.

Наверное, именно с тех пор мама моя полюбила изречение старинного китайского мудреца — «стиснув зубы, примем жизнь».

И в это тяжелое время, после разгрома «Метели», папу вызвали к Жданову, кроме которого за столом были еще двое: А. А. Андреев, член Политбюро, и Маленков. Андреев сидел насупившись, а Маленков, согласно папиному выражению, «вылупив глаза, глядел с яростью». (Тут следует сделать пояснения. В пьесе «Метель» Лизавета Касьяновна появляется на сцене в сопровождении мужа намного моложе ее, а мать Маленкова вышла замуж за своего студента. И кто-то ему доложил, что Леонов написал на него памфлет.) Картина жутковатая... Жданов стучал по столу кулаком и кричал:
— Это что такое?!! Я вас спрашиваю! Что это такое?!!

А папа думал в это время: «Выйду ли я отсюда?»

Когда же он вышел, к нему обратился помощник Жданова — Александр Николаевич Кузнецов и тихо сказал: — Сядьте... посидите... отойдите...

В ожидании чего-то страшного, неотвратимого, папа воспользовался возможностью уехать на месяц в Среднюю Азию. В газете «Правда Востока» (8 декабря, 1940 г.) появляется заметка о том, что 5 декабря писатели Леонид Леонов и Кирилл Левин прибыли в Ташкент. «Леонов выедет в Самарканд, затем в Таджикистан».

Новый, 1941-й год мы встречаем втроем — мама, Лена, я. Мы с сестрой больны, у нас температура, лежим в постелях. Перед кроватями мама поставила табуретки, покрытые белыми салфетками, на тарелках какое-то угощение. Сама села рядом на наш маленький детский стульчик. Нам в первый раз разрешили не спать в новогоднюю ночь, но радости это не доставило. Мама была подавленная, молчаливая, завтрашний день не сулил ничего хорошего, и как бы она не старалась скрыть от детей свои опасения, ее тревога и печаль передавались и нам.

Так пришел в наш дом 1941-й год.

А теперь самое главное! После разгрома «Метели» папа пишет письмо Сталину. И какое!

Передаю содержание этого письма с папиных слов, так как он не помнил, где может находиться (да и сохранился ли?) его черновик:

Глубокоуважаемый товарищ Сталин!
Я признаюсь, что написал плохую пьесу, но с тех пор прошло уже несколько постановок в театрах.
По-видимому, было проявлено передоверие к моему литературному имени. Прошу взыскать с меня одного.
Леонид Леонов.

Две последние строчки папа помнил дословно.

В журнале «Москва» был опубликован отрывок из его нового романа, где говорится об этом эпизоде и об этом письме. Многие, прочтя его, могли подумать, что автор использовал литературный прием. Нет, так было. И тот, кто в достаточной степени представляет себе мрак тех лет, не может не почувствовать, как ярко этот поступок характеризует моего отца.

Архив еще не до конца разобран, и, может быть, я еще найду черновик письма. Надеюсь...

Мне не раз приходилось слышать, как папа задавался вопросом: что спасло его в тот страшный сороковой год открайней беды, ареста, исчезновения? И каждый раз он приходил к одному и тому же выводу. И вспоминал Максима Горького.

За несколько лет до описываемых событий папа был у Горького, и неожиданно для обоих приехал Сталин. Гостеприимный хозяин пригласил на обед, во время которого был разговор о советских писателях, и Алексей Максимович сказал: «Имейте в виду, Иосиф Виссарионович, Леонов имеет право говорить от лица русской литературы».

Возможно, это и было спасительным оберегом, охранной грамотой на будущее.

В 1962 году постановление Политбюро ЦК ВКП(б) от 18 сентября 1940 г. было отменено.

Записка Е.А. Фурцевой 30 июля 1962 г. ЦК КПСС
Московский театр драмы и комедии обратился в Министерство культуры СССР с просьбой разрешить ему поставить пьесу Л.Леонова «Метель». Ознакомившись с существующим вариантом пьесы, Министерство культуры СССР считает, что при некоторых авторских доработках она могла бы быть использована в репертуаре театров.
Автор пьесы Л.Леонов согласен вместе с театром доработать пьесу с учетом всех замечаний, которые будут сделаны по прилагаемому старому варианту «Метели».
Считая необходимым привлечь Л.Леонова к активной работе с театрами, Министерство культуры СССР просит ЦК КПСС пересмотреть принятое в 1940 году постановление о пьесе «Метель» и разрешить Московскому театру драмы и комедии после авторской доработки включить это произведение в репертуар театра.
Приложение: Пьеса Л.Леонова «Метель».
Е. Фурцева

ВЫПИСКА ИЗ ПРОТОКОЛА заседания Президиума ЦК КПСС 18 октября 1962 г.
Сов. секретно
О ПЬЕСЕ Л. Леонова «Метель»
Отменить постановление Политбюро ПК ВКП(б) от 18 сентября 1940 г. о пьесе «Метель» как необоснованное.
Примечание:
1. По решению XIX съезда КПСС (1952 г.) Политбюро ЦК было преобразовано в Президиум ЦК. В состав Президиума ЦК КГ 1СС в октябре 1962 г. входили члены: Л.И. Брежнев, Г.И. Воронов, Л.П. Кириленко, Ф.Р. Козлов, А.Н. Косыгин, О.В. Куусинен, А.И. Микоян, П.В. Подгорный, Д.С. Полянский, М.А. Суслов, Н.С. Хрущев, Н.М. Шверник; кандидаты в члены: В.В. Гришин, К.Т. Мазуров, В.П. Мжаванадзе, Ш.Р.Рашидов, В.В.Щербицкий.

Но это постановление еще не ставило точку в трагической судьбе пьесы. Требовалась «доработка с учетом всех замечаний», а 24 марта 1963 года папа пишет В.А. Ковалеву: «Над «Метелью» собираются тучки среднего размера, в театрах не пойдет, и может даже последовать раз по шее, правда уже без топора».

Из маминого дневника.
Ноябрь 1962 г. Разрешена «Метель». Первый акт напечатан в Лит.газете (прежний вариант) 25 окт. 1962 года. Вопрос о ней, говорят, разрешался на самом «верху». Пьеса принята к постановке Театром драмы и комедии (гл.режиссер Плотников). Кажется, хочет ставить и МХАТ. Звонили из Малого театра (Гоголева).
Март 1963 г. Над «Метелью», кажется, опять собираются тучи.
1964 г. На декабрь 1963 была назначена премьера «Метели» в Театре драмы и комедии. Были развешаны афиши... и ничего не состоялось. Таинственность...

Премьера состоялась только через четыре года, в 1967 году.

Завершить свой рассказ о пьесе «Метель» хочу эпизодом, рассказанным мне Феликсом Феодосьевичем Кузнецовым. В 1954 году он брал у Леонида Леонова свое первое интервью и начал с вопроса:
— Как Октябрьская социалистическая революция отразилась в вашем творчестве?
И Леонов ответил:
— От истории можно уйти только в могилу. Но ведь вы это не опубликуете.

Далее - Наталия Леонова. Из воспоминаний. «Золотая карета»