Воспоминания

Олег Михайлов

Леонов в тридцатые

Как-то Леонид Максимович вспомнил о коллективном сборнике наших писателей, посвященном строительству Беломорско-Балтийского канала (открыт в 1933 году), и произошедшей будто бы там «перековке» преступников и «врагов народа»:
— Я участвовал в поездке, организованной Горьким. Но в сборник ничего не написал. И это мне дорого стоило... Помню пароход, роскошный буфет, оркестр, непрерывно играющий вальсы. Дирижер — румяный толстяк, у которого от упитанности фалды пиджака не сходятся сзади. Я спросил: «Кто это?» — «Видный румынский шпион!»... А по берегам стояли, беспрерывно кланяясь, мужики, с зелеными бородами, худые, руки ниже колен...

После поездки Л. Авербах собирал участников в ресторане «Метрополь», чтобы организовать сборник, воспевающий новостройку (почетным куратором книги был сам начальник ОГПУ Генрих Григорьевич Ягода, кстати, родственник Авербаха). Леонов не явился. Не пришел он и в следующий раз. Авербах звонил ему: «Ворчит на вас Генрих Григорьевич, спрашивает: «Это что же — саботаж?». Но Леонов не был и на следующем их заседании... Постыдная книга, с именем Горького на титульном листе, вышла.
— Боялся, не подходил к телефону, — рассказывает Леонов. — Щекотно, знаете, было. Но меня там нет... среди этих авторов...

Смысл всего сказанного выше можно бы сформулировать просто: пора все-таки отказаться от басни, будто тогда «никто ничего не знал и не ведал...».
Однажды я спросил, получил ли Леонид Максимович где-то в конце двадцатых годов письмо писателя-эмигранта Наживина.
— Какого Наживина? Ивана? Толстовца? А вы откуда знаете?
Я сказал, что Наживин выпустил в тридцатые годы в Китае, в старом Тьендзине, собрание своих сочинений. Ни много ни мало — сорок один том. И вот в томе тридцать девятом помещен его роман «из жизни современного литературно-газетного мира» «Неглубокоуважаемые» с письмом к Леонову. В нем герой, от лица которого ведется повествование, восхищается «Барсуками» и в частности пишет: «А так как некоторые страницы Ваши особенно захватили меня, то я как-то послал Вам сочувственное письмо. Вы чрезвычайно испугались и в какой-то московской газете поместили суровую отповедь мне, старому писателю, из которой можно было вывести: суровы чекисты в Москве...».

— Так он понял! Он понял! — воскликнул Леонид Максимович. — Ведь его письмо пришло в самое трудное время. Жена прятала от меня газеты с разгромными рецензиями на мои веши...
Он помолчал и заговорил о том, как рапповцы громили «попутчиков». На XVI съезде партии, например, Киршон заявил: «Вот тут о «попутчиках» говорили — надо различать оттенки. А по-моему, чем различать оттенки, лучше их поставить к стенке!..»
— Меня били нещадно за каждое очередное произведение, — рассказывал Леонов. — Но через неделю я снова садился за стол писать новую вещь. Писал и никогда не надеялся, что она пройдет, что она будет напечатана. Критика была злобной и глумливой. Я никогда не читал до конца статьи, чтобы не расстраиваться. Читала жена. Ей я поверял свои произведения на каждой стадии. Мне очень повезло, что она была у меня. Такой же была для Достоевского Анна Григорьевна и Софья Андреевна для Толстого... Я не надеялся, что написанное мной дойдет до читателя. Это знала жена. Она читала и мой последний роман, читала за день до смерти. Фактически я писал, может быть, только для нее. Это была моя последняя инстанция. Она помогала мне пережить все удары...

О той обстановке, какая царила в последние годы перед роспуском РАППа, Леонид Максимович с грустью рассказывал:
— У Горького время от времени, раза три или четыре, собирались руководители партии во главе со Сталиным, и приглашались писатели. Обычно человек восемнадцать—двадцать. И даже Яр-Кравченко такую картину нарисовал (меня поместил на первом плане). На одном из таких собраний кто-то спросил у Сталина: «Скажите ваше мнение о литературе...». «Что я могу сказать? — ответил Сталин. — Вы сами инженеры человеческих душ. Вы сами все знаете». Вот откуда пошло это выражение — «инженеры человеческих душ»...

Бывал там и глава О ГПУ Ягода, родня Авербаха. Отец Авербаха был нэпманом, а сам он был женат на дочери Бонч-Бруевича. Авербаха все боялись, но Ягода был еще опаснее. Тогда Авербах обвинял нас, так называемых «попутчиков», в том, что мы хотим завладеть гегемонией в литературе. А наша вина была в другом: мы просто были талантливее...

На одном из собраний у Горького, на Спиридоновке, там, где теперь музей его имени, помню, было уже два часа ночи. Почти все разошлись. Длинный стол. Накурено. Дым стоит слоями. Стол кажется поэтому еще длиннее. На том конце — Горький с Шолоховым. А на этом — Крючков и я. Напротив — Ягода. Крючков — помощник Горького. Личность! Петр Петрович мог выпить две бутылки коньяку — и ничего! Но тогда и он уже был пьян, физиономия багровая. Не смел при Сталине, а когда Сталин ушел, позволил себе. Крючков пошел за новой бутылкой. И вдруг Ягода, пьяный, встает, нагибается ко мне: «Скажите, Леонов, зачем вам нужна гегемония в литературе?» И я понял: конец.

Горький только что спас академика Сперанского, патофизиолога. Лимит исчерпан. И тогда я сам притворился пьяным, взъерошил вот так волосы и ответил: «Что вы, Генрих Григорьевич! Какая гегемония? Мне нужно, чтобы на голову не гадили (я употребил более крепкое слово). А то сползает на глаза, я бумаги не вижу...». И в ответ: «Ха-ха— ха-ха-ха...». Смеется. Значит, на сей раз пронесло. Я еще не знал, что РАПП уже обречен. И конец РАП Па связывается у меня с одним разговором со Сталиным. Но это уже другая история...

Для этого Леонову пришлось вернуться на несколько месяцев раньше, в тот же 1931 год.
— Я познакомился со Сталиным у Горького. В 1931 году мы возвратились с Горьким из Италии. Я был очень близок к Горькому и ходил к нему без звонка, — вспоминал в разговоре Леонид Максимович. — Мы жили рядом. Кстати, у него была большая коллекция фантастических деревянных японских фигурок. И среди них мои две работы. Они должны сохраниться и сейчас в музее Горького. Как-то он попросил меня показать, как выглядит мой Бурыга. Я вырезал из дерева Бурыгу. И еще старичка, героя рассказа «Случай с Яковом Пигунком»...

Однажды я пришел к Горькому, — продолжал Леонов. — Он собирал антикварные книги. Это было, когда нарком просвещения Бубнов производил чистку библиотек и все драгоценности антиквариата выставил на рынок. Потрясающие книги продавались! Американские профессора и просто коммерсанты пачками покупали и вывозили инкунабулы (первые книги, отпечатанные с наборных форм, за время от изобретения книгопечатания до 1501 года. — О. М.). Я, помню, приобрел тогда за гроши «Четыре книги о пропорциях человека» Дюрера, 1528 года. А позже ко мне обратилась библиотека архитектурного института с просьбой дать им этот трактат — у них не было...

Горький мне сказал: «Ступайте в библиотеку, посмотрите новые приобретения...». Я оставался там минут двад¬цать, поглядел книги и выхожу. Оживление, шум. Приехал Сталин. Горький разговаривает со Сталиным.
«Знакомьтесь», — говорит Горький. Мы пожали руки: «Леонов» — «Сталин». Потом Сталин спросил: «Что нового в литературе?». Это было время самого крайнего разгула РАППа. Я сказал: «Товарищ Сталин! Если вам когда-нибудь потребуется кричать на нас и топать ногами, делайте это сами. А не поручайте злым людям, которые совершают это с двойным умыслом». Сталин внимательно посмотрел на меня и раздельно сказал: «Зачем топать? Зачем кричать?».
Думаю, этот разговор повлиял на ликвидацию РАППа, которая вскоре состоялась...
— Я, — рассказывал Леонид Максимович, — памятуя, что такое незваный гость, обратился к Горькому: «Пойду домой, не буду вам мешать...». Но он ответил: «Оставайтесь обедать». За стол сели: Горький со Сталиным — и поодаль Ворошилов, Чухнонекий, Бухарин, хозяйка и я...

Это был медовый месяц отношений Горького со Сталиным. Они шумно разговаривали, хлопали друг друга по плечу, рассказывали анекдоты. Была дружба, которая затем очень ухудшилась...

В это время, с 1929 по 1932 год, я был председателем Союза писателей, который существовал наряду с РАППом и другими объединениями. В правление входили Вересаев, Новиков, Лидин, Павленко. Я стал председателем, когда сняли Пильняка.

—Чтобы не мешать разговору стариков, — вспоминал Л.Леонов, — мы переговаривались тихо, почти шепотом. Ворошилов спросил меня:
«Что у вас происходит? Какие новые книжки?»
«Всеволод Иванов выпустил новую книгу «Путешествие в страну, которой еще нет»...».
И вдруг Сталин, разговаривавший с Горьким (у него был очень хороший слух), услышал мой шепот и сказал через стол:
«Кстати, Всеволод Иванов. Что, совсем исписался?».
Я хотел было защитить Всеволода Иванова. Однако Горький остановил меня и произнес фразу (думаю, что она спасла меня позже):
«Имейте в виду, Иосиф Виссарионович, Леонов имеет право говорить от имени русской литературы...».

Сталин откинулся к спинке и секунд сорок неподвижно глядел мне в глаза. И я глядел ему в глаза. Нельзя было опустить глаза — это бы меня погубило, он подумал бы, что я в маске. Наконец Сталин медленно сказал:
«Я понимаю...».

—Но что происходило со мною все дальнейшие годы? — продолжал рассказывать Леонид Максимович. — Книга выходила, ее тотчас же принимались бить, но затем внезапно брали под защиту. То же происходило с пьесами. На девятнадцатом спектакле был запрещен «Унтиловск»...

Сталин в тот день, за обедом, подмигнул мне, выпив несколько рюмок водки:
«Леонов хитрит...»
«Как хитрит, товарищ Сталин?»
«Водку не пьет».

На другой день мне предстояло писать сложное место в «Скутаревском» — сцену охоты на лису. И я сказал:
«У меня впереди трудная глава. А завтра — работать...»
«Понимаю, понимаю. — И через паузу: — «Унтиловск»?»

А в пьесе Редкозубов с Аполлосом поют: «Во рту сухо, в теле дрожь. Где же правда? Всюду — ложь...» Сталин мог это принять на свой счет...

Я худо думал о своей участи, — заключил этот эпизод Леонов. — Особенно, когда исчезли Зазубрин, Пильняк и другие. А я всегда ходил с подмоченным задом. Мне было плохо. И только, по-видимому, горьковские слова спасли меня...

А в 1932 году неожиданно распустили РАПП. Причин было много. Но не повлиял ли и наш тот разговор со Сталиным? Мне рассказывал потом Двинский, помощник Сталина, что видел у него на столе роман «Вор», весь исчирканный красным карандашом...

Я тотчас позвонил Горькому. Подошел Крючков. «Ты читал постановление?» — «Какое?» — «О роспуске РАППа». — «Как?» Он бросил трубку и побежал докладывать Горькому. Значит, и Горький не знал. Не знал и Ягода. Все было сделано помимо Ягоды... Горький превосходно понимал зловещую роль РАППа, пытавшегося лишить писателя самого главного — творческой индивидуальности».

Далее - Соломон Михоэлс. С чего начинается полет птицы