Воспоминания

Роланд Опитц

Разум всегда постигает только то, что уже знает душа

— Леонид Максимович, мы хотим просить Вас о беседе, основной темой которой будет Ваше литературное творчество. Прежде всего мы просим Вас рассказать об отправных точках Ваших романов. Какие импульсы побуждают Вас писать? Переживания или образы, идеи или наблюдения?

— Право, я не мыслю политическими или философскими категориями. Я жил в то самое время, которое описывал, и многое видел, видел и тех, кто стал жертвой переплавки, не выдержал ее высокой температуры.

Наверное, так начинается творческий процесс не только у литераторов. Что было первичным у Коперника или Галилея: формула или скорее какое-то предчувствие, подсказавшее, что здесь или там имеется какая-то неясность? Эта интуиция и вела их. Разум всегда постигает только то, что уже знает душа. У меня это всегда начинается с тягостного, неодолимого наваждения: меня преследуют какое-то словосочетание или образы, я смутно чувствую, что вот здесь и надо искать. Иногда это обрывок фразы, услышанной в диалоге, в беседе, иногда ощущение какой-то угрозы, беззащитности, невероятная грусть, которая, словно вентилятор, засасывает все, что составляет жизнь писателя. Однажды вечером меня схватила за плечо жена и закричала: «У тебя дочь, взгляни хоть на нее!» А мне казалось, будто все это где-то далеко, надругой планете. Надо жертвовать всем: любовью к дочери, последними двадцатью копейками, хорошей зарплатой, в общем, всем!

— Начиналось ли создание всех Ваших романов от таких отправных точек?

— Да. Если говорить о «Барсуках», это был возглас Пантелея Чмелева, впервые увидевшего в телескоп луну: «Гляжу, а луна-те рябая!» — а он-то всю жизнь думал, что поверхность Луны гладкая! Может быть, и вправду существует что-то другое, невидимое, скрытое от взоров? Поверхность гладкая, но, может быть, за ней что-то скрывается; значит, нужно искать дальше. Я начал искать и вот написал роман. А «Дорога на Океан» началась с мелодии: «Поезжай к океану, тебе уже пятьдесят, потом будет поздно». И дальше: «Тебе уже шестьдесят». Этот мотив проник мне в душу. Океан — словно сказка, в тайну которой мы не можем проникнуть. Но одновременно это и дорога в вечность.

— А «Скутаревский»? Не написан ли он под воздействием конкретных событий того времени — процессов против контрреволюционеров, Промпартии и т.п.?

— Процессы не очень меня интересовали, меня интересовали люди, личности. Петрыгин, например, а также, и прежде всего, всепобеждающая одержимость человека в полете. Тема Арсения интересовала меня меньше, чем это может показаться, но она и сейчас интересует меня: в моем новом романе снова возникает тема Арсения.

— В свое время Вы писали, что идея романа зародилась под впечатлением от картины Брейгеля «Охотники на снегу»...

— Под впечатлением этой картины возник не весь «Скутаревский», а только начальная мелодия, едва заметные обрывки мелодии, какие-то тихие звуки...

— Во всяком случае, великий художник эпохи первой победоносной буржуазной революции дал творческий импульс писателю эпохи первой победоносной пролетарской революции?

— Я люблю Брейгеля за многоплановость его картин. O писателе судят не только по его тематике, не только по сюжету: каждую тему ведь можно воплотить по-разному. Важно и окружение... Я могу закрыть книгу и продолжать бродить по местам, где развертывалось действие. У Брейгеля это тоже возможно. Я многому у него научился, в том числе — двуплановой и трехплановой композиции. Окружение связано не только с темой и сюжетом, но и с колоритом. Страница книги должна восприниматься не только как текст, но и как лестница, по которой можно проникнуть во внутренний мир писателя. По картинам Брейгеля тоже можно бродить. Идешь до самого горизонта, а там живут интересные люди. Картины зовут вдаль, и интересно в них не только то, что непосредственно представляется взору. Я люблю эти картины за их «литературность». Их можно читать, как рассказы. Я люблю Брейгеля за человеческую улыбку в его картинах, за ту тайну, которой они овеяны. За это же я люблю и Иеронима Босха. У Брейгеля алгебра поверяется гармонией, совсем по-дюдеровски. Мне нравится его Фландрия, сплав конкретного и апокалипсического. Мне нравится музыкальность картины «Охотники на снегу», птицы там «органичны», как музыкальная нота: уберите птиц, и вы погубите всю картину.

Я и сам могу «войти» в картину, отождествить себя с одним из охотников, мне близки эти люди. Не все картины Брейгеля нравятся мне: гораздо меньше нравится мне «Вавилонская башня», но очень нравится «Нанесение креста», я восхищен чарующим юмором «Детских игр», добрыми крестьянскими руками на других картинах. В моей повести «Еvgenia Ivanovna» фигурируют брейгелевские «Слепые». Я действительно видел в жизни такую сцену, и она меня потрясла. Для Брейгеля очень важно, каким образом воплощается та или иная возникшая идея.


— А как протекает у Вас собственно творческий процесс?

— Это старый вопрос. В двадцатые годы Горький в одном из наших журналов создал рубрику, посвященную классикам мировой литературы под названием «Как они работали». Это было бы интересно для молодых авторов и сейчас. Один французский литературовед написал о Флобере: он вставал даже по ночам, чтобы исправить какое-то неточное прилагательное. Но другое прилагательное, более меткое, по-иному характеризовало персонаж, а следовательно, требовало изменить все поступки этого человека, все его поведение. А это, в свою очередь, неизбежно сказывалось на описании окружения, комнаты и даже погоды. В художественном произведении нет ничего случайного и не может быть ничего лишнего. Флобер вносил все больше исправлений, все больше вычеркивал, до тех пор, пока не вымарывался весь тщательно написанный текст! И все это из-за одного прилагательного! Дар писателя — это и счастье и проклятье.

После долгих напряженных поисков удается наконец найти нужную деталь, провести линию, соединяющую нее двадцать пять координат. Но снова приходится все перемарывать, все перерабатывать. Это каторжный труд.

Моя работа никогда не доставляла мне удовольствия. Поскорее избавиться, поскорее справиться с книгой! Если выпустить своих героев из поля зрения хоть на один день, они сожрут автора, уничтожат весь свой рацион. Они превратятся в приведения, терзающие своего создателя до тех пор, пока он не загонит их в книгу. Тогда им уже не вырваться. Напишешь, например, реплику из пяти слов, и вдруг понадобится дополнить ее еще двумя словами, но это влечет за собой невероятное расширение границ повествования, создает новые возможности: что делает ваш персонаж дома, когда его никто не видит? Что грезится ему во сне? В чем он не хотел бы признаться самому себе? Иногда все это важно не для самого романа, а на всякий случай, для абсолютно точного диагноза. Когда персонаж уже создан, с ним трудно поладить. Он становится самостоятельной личностью. Он не хочет повиноваться, и начинается упорная борьба. Я требую от него чего-то, я знаю, о чем он думает, а он не произносит ни единого слова, молчит. С ним борешься, как с живым человеком. Живешь среди образов. В «Воре» сказано: весь мир говорит на семи языках действующих лиц. Дело доходит до крайности. Вспомните Курилова из «Дороги на Океан», человека, который мог бы запросто побывать в Политбюро. Мне пришлось наградить его очень опасной и очень мучительной болезнью — гипернефромой, злокачественной опухолью почек. Нельзя представить ничего более страшного, чем эта боль. Вспомните Фир- сова, его слова о «голом человеке» с «заветным пупыруш- ком». Я раздел Курилова, я снял с него все, слой за слоем, чтобы посмотреть, что же это за человек. А он живет, не становится мельче.

Недавно я перенес заболевание почек, долго лежал в больнице и основательно изучил недуг Курилова. Я сопереживал так сильно, что однажды, когда я поднимался по лестнице, со мной случился самый настоящий приступ: боль была нестерпимой, я не мог двинуться с места.

После долгих и безрезультатных обследований врач попросил точно показать болевую точку. Я указал, но он воскликнул: «Дорогой мой, почки расположены на два пальца ниже». Я досконально изучил болезнь и глубоко прочувствовал ее, но ее анатомический аспект упустил из виду.

— Сопутствует ли этому слиянию с персонажами работа над композицией произведения?

— Композиция доставляет порой немало трудностей — мы ведь живем в очень трудное время. Информация столь обширна, что подавляет нас; нужно писать кратко. Сейчас мне иногда бывает нелегко читать Вальтера Скотта... Словно тащиться в Америку в карете, запряженной лошадьми, хотя за это время можно двенадцать раз съездить туда и обратно. Поэтому необходимы рисунки, композиции. Вот посмотрите: «Русский лес» имеет две линии — линию Поли с 1941 до 1942 года и линию Вихрова с 1886 до 1942 года. Чтобы охарактеризовать этих действующих лиц, о каждом из них можно написать все что угодно. Могла ли Поля пойти в Большой театр, когда переехала в Москву? Конечно: она приехала из провинции, хочет учиться, много слышала о Москве. Но это будет только точкой, крестиком на ее линии, а Вихров останется в стороне. С другой стороны: мог бы Вихров охотиться на тетеревов?

Разумеется, это вполне соответствовало бы его характеру, но ничего не дало бы для раскрытия образа Поли. Однако суть романа составляют отношения Вихрова с его дочерью, поэтому я нахожу точки, которые приводят их в соприкосновение. Откуда берутся эти двадцать пять рублей? У Поли возникает подозрение, может быть, он и вправду плохой человек? И тут в повествование втягиваются другие: появляются Кнышев, Грацианский и, наконец, вся Россия.

Здесь нужен рисунок: как распределяется материал? Материал для новой книги распределяется у меня в уме «по разным этажам», но я еще не знаю точно, что является лишним и потому должно отпасть. Прежде чем что-то писать, надо иметь возможность взглянуть на это с высоты птичьего полета. Надо окинуть взором всю тему в целом.

— Когда Вы работаете, в какой обстановке?

— Предпочтительно по утрам, чаще всего до грех часов дня или до половины четвертого. Мне за семьдесят, в этом возрасте люди быстрее устают. Раньше я работал и вечерами, часов одиннадцать в сутки. Но и в остальное время дня и ночи работа подсознательно продолжается. Всегда работаешь в две-три смены. Процесс плавления нельзя прерывать. Важнейшие исправления возникают сне. Словно автомат тарахтит: та-та-та-та. Эта ночная работа подобна известному опыту, демонстрируемому на уроках физики в школе: на пластинке разбрасывают мелкие частицы какого-нибудь вещества и начинают водить смычком по ее краю — под влиянием колебаний частицы располагаются в определенном порядке, возникают линии.

Приходится перерабатывать, переписывать. Раньше я не делал этого столь последовательно, недооценивал некоторые возможности слова. Теперь я стал капризным и требовательным. Переписывание расплавляет сырье. Надо полностью овладеть материалом, только тогда отливка получится качественной. Хорошее стихотворение тоже не пишется сразу: поэт не меньше трех дней мысленно строит и перестраивает стихотворение, и только после этого оно выливается на бумагу.

Я больше всего люблю работать под звуки тихой музыки, образующей своего рода звуковую завесу. Стол должен быть прибран, никаких внешних помех. Чехов и Достоевский писали за столом, придвинутым к стене. Чем меньше вещей в комнате, тем лучше. Творческий процесс — это эманация, самоизлучение. Если комната заставлена, излучению нет места.

Я боюсь письменного стола: этот страх жил во мне всегда. Каждая исписанная страница — это испорченная страница, а ведь она могла бы послужить для создания выдающегося произведения. Со временем исписанной бумаги становится так много, что переезд или поездка в отпуск превращаются в сложную проблему. Ничего не найти; того, что тебе нужно, нет на привычном месте — это затрудняет работу. Но если изделие уже отлито и отливка создает неповторимый звон, который ты жаждал услышать, тогда ты чувствуешь, что что-то создал, чего-то достиг, — это и есть вознаграждение. Когда роман окончен, меня охватывает страшная усталость, я совершенно истощен, опустошен.

—А что приносит вам отдых?

— Сад. Он позволяет полностью переключиться. Если бы из меня не получился писатель, я, наверное, стал бы садовником. Я люблю своих добрых, безмолвных друзей. Нужно только хорошо за ними ухаживать, потому что, когда им плохо, они молчат. Я подхожу по три раза в день к каждому растению и вижу, как оно растет. Особенно интересны кактусы: совершенно замкнутые в себе, они растут в пустыне, не выделяют влаги, и ничто в окружении им не нужно — у них свой собственный мир. Очень давно выращиваю я орхидеи и еще много других интересных растений. Знаете, чем хорошо обще- ние с цветоводами? Приходишь к совершенно чужому человеку, произносится два-три латинских названия — и сразу уже становится ясно, что это за человек. Я постоянно дарил свои кактусы ботаническим садам, Академии наук и Московскому университету. Помните, как в «Дороге на Океан» Протоклитов отдал свою коллекцию часов? Я только последовал его примеру, приоритет принадлежит ему. Точно так же клетчатое пальто сначала появилось у Фирсова в «Воре». Я купил себе такое гораздо позднее.

— Что особенно важно для Вас в процессе писания?

— Помните ли вы рассказ о восточной царице, которой муж сказал после трапезы, что она пила из позолоченного черепа своего отца? Вот что придумала эта женщина: она поменялась постелью со служанкой. Ночью к служанке пришел ее возлюбленный, царица ласково приняла его; позднее, когда она зажгла свет, этот человек испугался — ведь любовь царицы несет смерть. Но царица уговорила его спасти свою жизнь, убив царя. Меня захватывают сильные страсти, такие ситуации, когда страсти достигают высшего накала, кульминации, а все остальное теряет значение. Тогда слышится скрежет зубовный и возникает невероятное напряжение в отношениях между людьми. Вот о чем надо писать, и я всегда старался это делать. Такая книга не оставит чита- теля спокойным.

Однако я не люблю, когда все это делается слишком прямолинейно. Артист Ершов допустил такой грех при постановке моей пьесы «Унтиловск» в Художественном театре в 1928 году. Бунт Буслова, выраженный в его монологе, составляет самую суть пьесы, и все-таки кричать не следует. Надо сначала говорить очень громко, а потом резко перейти в другую тональность и говорить тихо, это действует сильнее. «Унтиловск» (это название образовано от английского слова «until», что означает «до», и русского слова «утиль», кроме того, оно должно напомнинать о «рептилии») — болото, засасывающее человека. Что это вроде лежанки подле старой русской печки, там тепло и уютно. И еще здесь миловидная Васка — и вот уж и забыты и уроки, которые Буслов должен давать, и комсомольский хор. Из этой ситуации он должен вырваться.

После войны мы хотели создать новый театр, такой театр, в котором должен найти очень точное отображение внутренний мир героя. Каждый психологический нюанс должен быть передан актером очень точно. К сожалению, умер один из главных участников такого театра артист и режиссер Михоэлс. Он был хорошим актером и справился бы с этой задачей. Вот бы кому сыграть роль Рахумы в «Золотой карете». Эту роль надо играть тонко и тактично, чтобы впечатление было тем сильнее. Ни в коем случае нельзя поручать эту роль толстому весельчаку. Ведь Рахума живет в трудное, послевоенное время, и дела его идут плохо.

— Как вы считаете, может ли литературоведение помочь выявить особенности Вашего творчества?

—Я всегда чувствую себя немного неловко с людьми, которые тратят целые месяцы и годы на изучение моих книг. Конечно, эта работа имеет большое значение, если ее не превращают в пересказ, но рано или поздно читатели и без того поймут смысл этих книг. Литературоведам следовало бы писать о сквозных линиях в моих книгах. Вспомните «Бурыгу», один из моих первых рассказов. В сущности, там уже было все, что меня волнует и это позднее мною только разрабатывалось. Там был лес, там был цирк, любовь к Родине, испепеляющая тоска, сказочные и таинственные силы леса. Раз и навсегда поэт заболевает своей большой темой и постоянно возвращается к ней.

— Относится ли все это и к тому новому роману, над которым Вы сейчас работаете?

— Там будет очень многое. Я неохотно говорю о неoконченных произведениях: возбудишь любопытство, а потом окажется, что не можешь оправдать ожиданий. Писатель не должен дразнить читателя, он должен сидеть за своим письменным столом и трудиться, чтобы читатель получил хорошую книгу. И все-таки скажу: я писал эту книгу, по сути дела, всю свою жизнь. Первые мои мысли о ней были заложены в слабом совсем плохом рассказе, написанном в 1922 году. Рассказ этот неопубликован, и я его никогда не опубликую. Можно вернуться и к более давнему: в одном стихотворении, которое я написал в семнадцать лет, звучит осенниий мотив, оно проникнуто настроением бесприютности, мотивом сострадания. Вообще мои первые стихотворения были очень плохи, но я хотел бы в свое оправдание нескромно сказать: большие деревья поздно приносят плоды. Этот мотив варьировался все снова и снова, сливался с совсем иными мелодиями, в моих книгах он звучит то тут, то там. В 1948—1949 годах я начал интенсивно трудиться над новой книгой. После «Русского леса» и переработки «Вора» я все вновь и вновь возвращался к этим темам, но пришлось прервать работу по причинам личного порядка. Впоследствии я опять — в четвертый раз — вернулся к этой книге и вот уже давно и упорно работаю над ней. Если какая-то тема может до такой степени захватить человека, значит, за этим кроется что-то настоящее. Но в ближайшее время книга окончена не будет.

— Какова же тема этой книги?

— Меня интересуют границы познаний человеческого разума. Я не упускаю ни одной статьи об астрофизике. Вероятно, у нас пока нет верных представлений о законах природы. Иногда мне кажется, что природа подобна буддийскому ламе, который равнодушно взирает на людей. Даже тогда, когда мимо него проходит красивая девушка, он словно смотрит мимо, сохраняя всю свою невозмутимость. Умирая, Курилов многое понял. Однажды ко мне пришел студент, который собирался написать работу о мотиве смерти в творчестве Леонова — разумеется, это чушь, нелепость. Но меня этот вопрос волнует: не открывается ли очень многое человеку в момент смерти? Я хотел бы создать свою модель мира, но не знаю, удастся ли мне это. В моей новой книге появится и маленькая девочка Катя, о которой мечтает Увадьев в романе «Соть». За эти годы Катя стала взрослой и многое поняла. Рисуя себе завтрашний день, надо прежде всего думать о человеческой личности. Надо смотреть вперед и попытаться решить некоторые вопросы, стоящие перед нами, как бы из будущего. Меня интересует демократия. Она имеет смысл лишь в том случае, если будет пробуждена инициатива многих людей. Это вообще основной вопрос демократии. Поскольку на земле уже сейчас три с половиной миллиарда людей и эта цифра быстро возрастает, каждый человек не может развивать свои способности так, как бы этого хотелось. Каждый человек нуждается в каком-то минимуме благ, и если кто то хочет еще большего расцвета своей личности что ж,пожалуйста: вот тебе лист бумаги, садись и развивайся, раскрывайся, а мы потом прочтем то, что тобой создано.

Мы живем в критический период истории. От решений, которые будут приняты людьми в ближайшие годы, и висит судьба всего мира. Слово писателя приобретает поэтому большой вес. Я всегда стремился участвовать в открытии будущего для всего человечества. Или скажу проще: я смотрел на себя как на переводчика, толмача, стоящего между жизнью и читателем. Я схватываю явления, которые ежедневно происходят на глазах у читателя и которые он далеко не всегда может осознать, обработать, и вывожу формулу, которую и предлагаю ему для обработки.

Далее - Лидия Быковцева. Вознаграждение и возмездие