Воспоминания

Валентин Осипов

Общение издателя

Несколько извлечений
из блокнотных записей и писем

На портрет не претендую, но вдруг и просто мазки — штрихи из давнего блокнота и письма станут полезны. Может, не зря говорено: слово к слову, да и щепотка.

Запретные записи

Обидно: дневник немало помечен датами встреч с Л.М. Леоновым, да тощ-скуп на записи бесед-разговоров. Поясню причину: он не разрешал за собой записывать — ни пером, ни магнитофоном. Урок преподал в первую встречу — увидел, что я пристроил на коленках блокнот, и сказал строго: «Не надо!». И что-то вслед сердито пробурчал.

По возвращении, дома, наедине с блокнотом, как ни старался-пытался связно изложить услышанное, но все напрасно.

Расскажу, почему такое происходило. Не стыжусь признаться, что памяти просто не по силам оказывалось удерживать где уж там живопись его речений, но и хотя бы их связную линию. Столбовая дорога размышлений, бесед то и дело пересекалась извилистыми тропками отступлений; они уводили то в прошлое, то в соседнее, то в будущее, и к тому же густо прослаивалась отсылами к им прочитанному или к историческим персонажам, кои — чего скрывать — далеко не все были мне известны. Леоновская речь к тому же неподвластна копированию еще и потому, что обильна на образность — метафоры, на крылатые выражения, а еще истинно русская, без никакого мусора иностранщины и канцелярита или нарочито профессионального арго, которым эффектно кокетничают многие писатели. Уверен, что это прежде всего о Л.М.Леонове сказано: «Что на уме, то и на языке», или, пожалуй, тощее бы выразиться:
«Каков ум, такова и речь».

В доказательство обнародую запись одной из бесед (8 марта 1978 года). Повторюсь: это не стенограмма по уже высказанной причине, но все-таки сохраняет узелки-сюжетики, пусть даже запечатленные в форме всего-то конспекта.

«Пришел, имея цель выяснить — что хотел бы Л.М. издать к своему 80-летию. Он деликатен: перенес эту тему на конец встречи.
...Рассказывал в немалых красках-подробностях о Ванге, болгарской прорицательнице. Ему явно приятно и, похоже, даже лестно, что она принимала его, не стесняя временем.
Вспомнил Сталина: «Он относился ко мне с подозрением, но имел некий изощренный расчет — не расправляться со мной, независимым писателем».
Стал делиться, с чего началось увлечение кактусами: «Был на курорте — гуляли с женою, увидел на скудной землице в проеме-выщербине стены из каменьев, знаете, на юге такие стены — нежный беззащитный кактусик: жалко стало — выколупал и в берете унес с собой. Кто-то зашел в палату — увидел кактус и, полагая, что я собиратель, на следующий день подарил еще одно растение; затем, в Москве, одарили третьим».
Заговорил о недавнем пожаре на старой квартире:
«Сгорело много нужных мне книг — ценных...». И высказал подозрение: «Полагаю, что пожар случился не сам по себе». Фразу оборвал, а естественные по такому случаю любопытствующие расспросы оставил без ответа.

Вынес твердостворчатую папку-короб. Расхлопнул — лицо торжественно, не без лукавинки. Пояснил: «Здесь все только об одном — о русской бане. Существует и пополняется с 1927 года... «Баниниана! Каждый несброшурованный лист — самоличные упражнения пера и рисовального карандаша знаменитых знакомцев Л.М. во славу русской утехи — отдохновения для души и тела. В руки не дал — сам листал, но приостанавливал листовку не всегда, поэтому не все показал. Запомнились автографы Горького, М.Булгакова, М.Шолохова, Твардовского, художника Дм.Моора. Углядываю иностранные строчки, были даже иероглифы, Л. М. выделил один лист: «Поль Эллюар!». Он поведал, что все это никогда не печаталось. Произнес в испуге: «Чуть не сгорел!... Огонь остановился в сантиметрах...».

Любовно и, как мне казалось, уважительно, почтительно оглядывал книжные шкафы — да так, что было ясно без никаких заверений-пояснений с его стороны, что он истинный библиофил. Запомнились, к превеликому сожалению, два лишь высказывания:
— Я давно собираю книги. В молодости был у меня знакомый букинист; он приходил ко мне домой по вечерам с книгами за пазухой.
— Я люблю Питера Брейгеля. У меня шесть альбомов... Я бы не смог иметь дома картину Брейгеля — бьет как током, как светом яркой лампы... Я от него устаю даже в музее.

Показывает фотографии 20-30-х годов — на одной из них жена, отец, он сам. Проговорил: «Посмотрите, какая прекрасная композиция...».

Много говорил о таинствах своей профессии. Кое- что запомнил (увы, так мало):
— Настоящий писатель — это тогда, когда он в силах сказать самому себе, что все написанное плохо написано.

Я: «Неужели вы сомневаетесь в собою написанном? Вы столько лет в творчестве. У вас всемирная известность. Значит, вам доверяют».
Он: «О, вы не правы! Сколько же мук, когда перечитываешь написанное... Когда меня хвалят, я думаю: «Знали бы вы, как дается слово». Стал рассказывать, что роман «Вор» решил переписывать после множества переизданий — два года работал.

Из выражений Л.М.: «руки большие и синие, как конина», «номенклатурный дядя»; «грузоподъемность строки»; «каждый квадратный сантиметр написанного обязан нести собой нужную читателю информацию».

К концу встречи Л. М. отдал свои размышления теме мировоззрения народа, общества, а именно чувству историзма. Например: «Чувство локтя — это горизонтальное чувство единения общества. Одновременно обязано быть чувство единения по вертикали — от поколения к поколению. Так вот эта вертикаль почти вся разрушена». По нашим временами опасная тема, ибо противоречит главному партийному идеологическому постулату».

Напоминаю, вся эта давняя запись не более чем неполный конспект. Позже, через годы, нашел к ней три дополнения.

Тема кактусов. В книге «Горький и советские писатели. Неизданная переписка» (серия «Лит. наследство», 1963г.) обнаружил в переписке Леонова и Горького следы изысканного увлечения; это в шутливой форме слова Горького: «Учувствовал из них (из писем Леонова. — В.О.), что литературу вы ставите ниже кактусов, растения культурно бесполезного и небритого. Сие не токмо постыдно, а и безумно».

Баниниана. В том же томе увековечен факт неслучайного появления Горького в рукописной сокровищнице Леонова. Читаю письмо из Москвы на Капри в 1927 году: «Сегодня сходил в баню, — удивительное дело баня. Когда приедете — устроим коллективный поход в Сандуны, то-то будет происшествие. Горький мылся-с! — мне банщик рассказывал...». Еше дополнение — 1983 год. В некоем порыве я приписал к своему сугубо служебному письму следующее: «Помню о Вашей необыкновенной «Баниане» — коллективном гимне русской бане. Я вот, читая неизданный роман Вс. Иванова «У», наткнулся на полторы страницы о бане. Подумал: вдруг эти его упражнения покажутся Вам любопытными. Перепечатаю для Вас...». Отмечаю: никакого отклика не последовало.

Видимо, для леоновской самолично собираемой банинианы из автографов никакие цитаты интереса не представляли.
— Как книги любил. Многоавторитетный коллекционер-собиратель книг Н.П. Смирнов-Сокольский в своих «Рассказах о книгах» увековечил: «В Москве немало книжных собраний, составленных из редких, замечательных книг. Чудеснейшие библиотеки у писателей Леонида Леонова...» и других.

Письмо с отказом

Классик, к тому же увенчан верховной властью званием лауреата Ленинской премии — вот, казалось бы, какая охранная грамота! — не был избавлен ни от жесткого партгосконтроля, ни от мелочной конъюнктурной подозрительности, ни от шлепков обывательской грязи. Точно сказано: «Тати не жнут, а погоды ждут».

Март 1968 года. Он произносит свой доклад на торжественном заседании в честь 100-летия Максима Горького — Большой театр, вседержавный президиум во главе с верховными деятелями партии и правительства.

Через несколько дней телефонный разговор с наипривычными первыми словами: «Здравствуйте, это Леонов!» Затем:
— Не хотела бы «Молодая гвардия» издать мой доклад? Вы ведь, знаю, были на торжественном заседании и, стало быть, знакомы с докладом...

Издательство не получило разрешения выпустить доклад по политическим соображениям. Вспоминаю: ЦК партии расценило слово Леонова крамолой, ибо оно не акцентировало понятия «соцреализма» и «верности» Горького власти — напротив, доклад акцентировал приоритетность политически подозрительных тогда понятий народности и историзма русской культуры. Нас предупредили: о том, что ЦК запретил выпуск брошюры — никому ни слова, а еще проявили заботу о писателе — «Подыщите для отказа деликатную формулу». Крута гора — миновать нельзя! Как же набраться смелости отказать? Долго обсуждаем с директором издательства Валерием Ганичевым эту тему — она до сих пор обжигает совесть. Утром за моей подписью уходит письмо: на официальном бланке при официальной подписи и — при политиканском лукавстве. Последнее понадобилось, чтобы отказ не выглядел политическим. Изобрели, как явствует из письма, формальную причину, а дабы смягчить легко разгадываемый хитрованкый замысел, вписаны и излишне бурные восторги, и слишком благостные воспоминания. Стыдно! Правда, все-таки взяли на себя смелость посулить надежды на обнародование доклада. Перепечатываю письмо полностью. Читатель новых поколений уловит с его помощью своеобразие по тем временам нелегких взаимоотношений писателя с издателями.
«Дорогой Леонид Максимович!
Очень хорошо Вы зарядили нас прошлой встречей (она произошла 30 марта. — В.О.). Легко было с Вами. О многом новом думаю. Еще и еще все мы сердечно Вас поздравляем с очередным выходом книги (речь о переизданном томе публицистики «Литература и время». — В.О.). И за молодых читателей радостно. Они, а многие в первый раз (завидую им!), смогут повстречаться с Вами, с этой Вашей книгой. Право же, всем нам приятно сотрудничать с Вами, издавать Ваши книги, думая о том, что и новый роман свой Вы согласитесь издать в «Молодой гвардии», в издательстве большинства Ваших книг, где так любят Вас.
О докладе. Все под его впечатлением. Вся Москва гудит о нем.
Однако, к сожалению, наше издательство не издает (пожалуй, это уникальный случай — мы отказываемся от книжки Л.М. Леонова) докладов отдельными книжками. После соответствующих уточнений мы еще раз убедились в том, что доклады на официальных мероприятиях традициями и издательским профилем не для нас. Трудно так и это писать Вам, глубокоуважаемый Леонид Максимович; вместе с тем, как говорили римляне, — суров закон, но закон.
Но думаю, что, когда наступит время очередного переиздания книги «Литература и время» — Ваше слово о Горьком займет достойное место в сборнике. Обещанные Татьяне Михайловне книги ждут Вашего приезда. Хорошего Вам труда и отдыха в Крыму, еще раз спасибо за все, примите самые добрые и сердечные Вам пожелания от всех нас, молодогвардейцев, а особо от З.Н. Яхонтовой (заведующая редакцией. — В.О.) и В.Н. Ганичева».

Как-то Леониду Максимовичу вспомнился запрет пьесы «Метель». Она вышла из-под его пера в 1939 году и была поставлена в одном из театров и даже обнародована — отрывками двумя газетами. Из мрачных воспоминаний я запомнил, что запрет произошел в 1940-м. Много позже я прочитал в «перестроечном» журнале «Известия ЦК КПСС» (1991, №8) некоторые подробности. Здесь воспроизводился протокол заседания Политбюро (с грифом «Секретно»): «Запретить к постановке в театрах пьесу Леонова «Метель», как идеологически враждебную, являющуюся злостной клеветой на советскую действительность».

На свободу «Метель» выпустили тольсо в 1962 году спецпостановлением Президиума ЦК.

«Русский лес».
Мой предшественник на посту главного редактора «Молодой гвардии» С.В.Потемкин рассказывал в назидание:
— ЦК комсомола нынче с превеликим почетом к лауреату Ленинской премии Леониду Леонову. А что было-то, когда мы выпустили «Русский лес». На заседании бюро ЦК ВЛКСМ обсуждали этот факт как идейно-политическую ошибку.

...Мерзостна и такая история (на этот раз без никакой политики), что обрамляла появление у Л.М. Леонова секретаря-редактора. Начну с того, что не раз выслушивал от него — мол, «завяз», «забуксовал» в многодесятилетней работе над главным, как сам выражался, романом «Пирамида». Говорил мне:
— Вариантов множество. Вписок и дописок множество. Швов столько, что не все разглядеть. Швы неизбежны, когда пишешь много лет и в разное время.
Он почему-то приглушил голос и этак таинственно добавил:
— У меня определенный биологический по годам цикл творчества. В каждом из них свой стиль, своя образность и все такое прочее... Если не укладываюсь одним сочинением в этот свой цикл, то надо приводить все написанное к некоему единому...
И пояснил:
— Написано — не счесть! Стопы, стопы... Громадный роман... Разобрать варианты, выбрать лучшее — и то не по силам.
Весною 1981 года четко обозначил свою боль и обеспокоенность:
— Нужен секретарь... Я один не справлюсь...
Усилил эту боль и обеспокоенность:
— А где взять деньги на зарплату? А кто пойдет?

Леонов, наверное, не случайно произнес: «Кто пойдет?».. Одно сказать, как ужасающ почерк. (Припоминается, что даже Горький отметил-аттестовал сию неприятную особенность характера: «С трудом, при помощи лупы, прочитав ваши микроскопические каракули...». Так писал в 1930 году, с Капри).
Вскоре вызов к председателю Госкомиздата Б.Н.Пастухову. Знакомы мы еще с моих молодогвардейских времен — поэтому говорит с полной откровенностью: «Прошу нарушить штатное расписание и выделить редактора в секретари Леонову — на 2-3 года. Мы при проверках и ревизиях этого не заметим. План подготовки изданий выполняй за счет «внутренних резервов». Монолог этот неспроста.
С начала 80-х годов ЦК резко ужесточил контроль за «соблюдением штатной дисциплины». Делалось-то, наверное, с лучшими намерениями, но, как часто оборачивалось, так тупо-бульдозерно и тупо-карающе, что даже председателю в ранге министра потребовался спецразговор с издателем.

Тут-то и начиналась эта самая мерзостная история. Коллектив редакции мое сообщение воспринял большинством своим в «штыки» — «не желаем-де работать на счастливицу!». И в издательстве по почину некоторых завистников заварилась не на шутку глумливая свара с обычно-привычной для тех лет демагогией: «Не дадим нарушать штатное расписание!»

Догадываюсь, что слухи о такой сваре докатывались до писателя. Видимо, поэтому не сразу воспользовался счастливой для себя возможностью; в моем домашнем архиве копии трех писем, в коих напоминания.

Михаил Шолохов

Почти 30 лет знакомства с Л.Леоновым склоняют к предположениям, что в преклонном возрасте круг его друзей-приятелей не был обширен. Как-то взял и спросил об этом дочь писателя, Наталью Леонидовну, — она взялась перечислять, но через несколько имен остановилась. Понимаю: он пуще всего сберегал время для письменного стола. Тем более значимо припоминать, с кем был так или иначе связан.

...Шолохов и Леонов: что общего? Казалось бы, совсем ничего общего, кроме, естественно, близости лет рождения и того, что оба вошли в советскую классику, побужденные революцией и взбудораженные для творчества необычным первым послереволюционным десятилетием. Ничуть не едины ни происхождением, воспитанием и образованием, ни образом жизни в зрелые годы, тем более не схожи в творчестве ни темами, ни стилем.

Писатель Владимир Чивилихин (с 60-х годов молодой соратник Л.М.Леонова в баталиях за сохранность истории России и ее природы, леса прежде всего) первым поведал мне, что случилась одна удивительная по нашим временам чистая своим бескорыстием «состыковка» двух творцов:
— Леонова дважды выдвигали баллотироваться на звание академика, и оба раза по большинству голосов его не избирают. В третий раз выдвинут в 1973 году — это последняя возможность не то по Уставу Академии, не то по традиции. Настроение академиков тем не менее не меняется. И все-таки Леонов стал академиком. Существенную роль в этом сыграл Шолохов; он с довоенных времен академик. Пришел впервые за десятилетия на заседание и больной, белый весь, бледный, своим присутствием «надавил» на эту, как выразился «е-ую» академию.

Со дня того разговора мой домашний архив стал кое-что накапливать. Нахожу в копии одного письма Леонову такие свидетельства: «Я как-то передал М.А. Шолохову, что Вы расспрашивали о нем. Он был заметно, нескрываемо обрадован этому и стал подробно — и явно заботливо — интересоваться, что «ИХЛ» готовит к Вашему юбилею, и т.д.».

Дневник — май 1977 года: «Навещаю Шолохова в больнице. Совсем плох: глаза тусклы, движения замедленны, говорит с трудом. Однако обманывает внешний вид: как только устроился в кресле и дымнул сигаретой, так завязался долгий разговор. Один из узелков в этом разговоре — «Как там Леонов?» Мой сотоварищ по посещению Шолохова директор издательства «Молодая гвардия» В.Н.Ганичев поведал, что провел встречу авторов первой книги с Леонидом Леоновым. Шолохов заинтересовался...».

Декабрь 1978 года. Очередная встреча с Шолоховым.Запись в дневнике: «Рассказываю, что издательство «Художественная литература» затевает «Библиотеку классики» — миллионными тиражами. У него сразу же вопросы: «Советские будут?». Получил ответ и снова с вопросом: «Горький? Фадеев?». Снова: «А Леонов?» О себе — ни слова».

Январь 1984 года: я у Шолохова в последней для него больнице — до кончины оставался месяц с небольшим. Каков характер: рак горла, весь в последствиях от инсульта и диабета, насквозь пропитан лекарствами, и к тому же тяжкий груз — глубокая старость, 79 лет, однако не потерял интереса к жизни. В блокноте запись: «9 января. Передаю Шолохову слова участливого привета Леонида Леонова, с которым довелось переговорить перед самым выездом в больницу. Ответил заботливо: «Как он там?.. Спасибо ему доброе!». В прошлую встречу, вспоминаю, тоже заинтересованно расспрашивал о Леонове, о том, в частности, пишет ли, работает ли. Задумчиво — так запомнилось — воспринял рассказ, что Леонов в каждый том своего переиздаваемого собрания сочинений вносит значительнейшие поправки и вставки».

Выявил и в далекой для двух писателей молодости следы некоторой общности судеб.

1930 год. Сталин пренебрег советом Горького — привлечь к созданию «Истории гражданской войны» Шолохова. Вождь ответил, что собирается использовать только «политически стойких товарищей», и обозначил — персонально— одного Ал .Толстого. Для надежности добавил: «Так будет вернее». Выяснил, что Горький с той же мыслью еще раз обращался к Сталину с большим списком писателей, в числе которых вывел и фамилию Леонова. Тщетно: рекомендация не была принята, даже Толстой не был удостоен чести стать сотрудником помпезно-конъюнктурного официоза. Может, сие к лучшему — писатели не отягчили свои биографии званием литполитзаписчиков.

1934-й. Кануны первого съезда советских писателей. Горький начинает дискуссию. Она в немалой степени нацелена против вошедших в политическую моду писателей во главе с рвущимся к власти Панферовым. Шолохов тут же в бой — при поддержке Горького печатает наисмелые заметки. В них явственен стержень неприятия насаждаемой в литературе сталинщины, во всяком случае, таких ее проявлений, как политприспособленчество, литвождизм, неприкасаемость для критики литвождистских «полотен-эпопей» и т.п. Остра дискуссия. Немногие оказались на стороне Горького — Ал. Толстой, Вс. Иванов, Л.Сейфуллина, друг Есенина Сергей Клычков, и — выделяю — Леонов. (Некоторые подробности можно найти в моей книге «Тайная жизнь Михаила Шолохова... Документальная хроника без легенд», 1995).

Сыскал мыслям этой главки подтверждение и продолжение. Это прочитал, когда уже совсем закончил воспоминания, статью «Шолохов» Георгия Адамовича с датой 1933 года. Поэт, переводчик, отчаявшийся на эмиграцию, был, как известно, критиком. В этой статье он возбудился до высот серьезнейших обобщений — высочайшее место Шолохова в литературе по оценкам даже тогда неполного еще «Тихого Дона» и едва вышедшей «Поднятой целины». Интересна статья: она пренебрегла в рассказе о советской литературе модными тогда именами и избрала Шолохова, к тому же отвергла непривычные для эмиграции антисоветские оценки.

И вот здесь-то, перо Адамовича трижды вывело имя Леонова. По беглому прочтению будто бы противопоставление. По второму разу прочитал и, не скрою, снова уловил поверхностное: то поклон Шолохову, то укоризна, то поклон Поопову, то укоризна. Но когда пошло чтение по третьему кругу, то проникся уважением: уразумел, что высказано было не противопоставление, а сопоставление, преисполненное при этом взыскующе уважительными чувствами: «Я только что назвал имя Леонова, который как будто оттеснен сейчас на второй план Шолоховым. Леонов , к сущности, не написал до сих пор ни одной удачной вещи. Только «Барсуки», пожалуй, «Вор» внутренне замечателен, но хаотичен и напыщен, все дальнейшее — срыв. Однако, Леонов, мне кажется, все-таки крупнее и значительнее как художник, чем Шолохов...».

Без самокомментария к находке-цитате не обойтись: разумеется, статья Адамовича 65-летней давности ничуть не безмен для взвешивания классики по размашистому движению выше—ниже стрелки-указателя. И тем не менее она сопоставила Шолохова и Леонова.

Рекомендация

Сотрудничество с Леоновым Л.М. было несуетным — никогда от него ничего по пустякам; каждое обращение ( становилось событием и выглядело значимым.
... В 1977-м, как уже упомянул, он принял в своем доме группу молодых писателей, что заявили о себе первыми книгами. Как же важно им внимание, поддержка и напутствие классика!
Встреча была весною. В сентябре получаю письмо (специально обнародую полностью, чтобы читатели продолжали приобщаться к манере общения писателя с издателем):

Директору издательства «Художественная литература»
тов.Осипову В.О.
Уважаемый Валентин Осипович!
В издательстве «Современник» недавно вышла книга молодого краснодарского прозаика Ивана Бойко. Книга называется «Стук в калитку», в нее вошли три повести о современных людях деревни. Повести связаны и сюжетом, и описанными в них лицами.
Повести эти — «Все живут...», «Стук в калитку» и «Чистые люди» — небольшие по размеру, написаны рукой безусловно талантливой и заслуживают всяческого внимания. Было бы и по-хозяйски, и по старым горьковским традициям поддержать эти повести, напечатав их в «Роман-газете» и дав этим возможность познакомиться с ними широкому кругу читателей.
Ей-ей же в этом была бы польза и для литературы, и для читателей.
С искренним уважением! Жму Вашу руку
Леонид Леонов
14 сент. 1977

Вот же какое плотничание для чужой славы. Вспоминаю: Л.М. Леонов был магнитом для литературной молодежи, однако далеко не каждый получал возможность войти в число тех, кто мог бы осчастливить себя облучиться зарядом знакомства. Впрочем, к нему тянулись все-таки избранные — те, кто разделял его взгляды и еше, как мне казалось, самоошущал, что умны и талантливы; иные не искали дороги к нему, даже настырные графоманы, что запросто проникали к сильным мира сего, чтобы ради корысти выцыганить что-нибудь (отзыв на книгу, рекомендацию для вступления в Союз писателей и т.п.).

Работать в «Молодой гвардии» и не знать речи Леонова на III Всесоюзном совещании молодых писателей в 1956-м, было нельзя. То кто-то из писателей засвидетельствует ее значимость, то редакторы напомнят. И впрямь никак не дежурное напутствие мэтра. Речь — выделю — родилась в особое время: литература прощалась со сталинщиной в литературе. Перечитываю и убеждаюсь: то, что говорил Леонов, не могло быть сказанным никогда ранее, но назревало-вызревало как раз-то раньше. Хорошо, что он потом эту свою речь превратил в статью «Талант и труд». Плохо, что нынче об этой речи-статье забыли; уверен, что газетчикам, критикам и издателям надо почаще напоминать, что на литературной карте есть это особое месторождение ценных напутствий. Перечитайте! Здесь мудрое приобщение молодых коллег и к тайнам творчества, и к подлинной гражданственности.

1975 году к VI Всесоюзному совещанию «Молодая Гвардия» выпустила небольшую книжицу — Слово к молодым: Л. Леонов, К. Федин, М. Шолохов. Помимо упомянутой речи-статьи здесь была впервые обнародована и беседа «Художника создает труд» — в письме она произошла в канун совещания.

И еше храню дома раритет — буклет всего-то на 500 экземпляров. Он вручался участникам совещания — на память, по его итогам: немного текста и много фотографии. Четырежды углядываю среди молодежи Л.М. Леонова.

Издательские заботы

Всегда побаивался встречаться с Леоновым. Классик! Строг на оценки! Воитель за идеалы! Суров на внешность!
Начало страхов-робости от В. Чивилихина. Готовим в «Молодой гвардии» сборник Леоновской публицистики «Литература и время». Он откроет новую — специально для молодежи — серию «Жизнь — художник — молодежь».

Беда: «Союзкнига», монопольная тогда книготорговая организация, обеспечила книге тираж всего-то 6 тысяч экземпляров. В.Чивилихин много раз — наедине и прилюдно — корит-бранит почему-то одного меня, главного редактора: «Позор! Издевательство над Самим, над Леоновым!» Увеличить число заказов тем не менее никак не удавалось.

Вот отчего долгое время предпочитал — явно, признаюсь, трусливо! — избегать попадаться на глаза писателю. Полагал, что именно от него, взыскующего большего общения с читателем, громы-молнии на мою тогда еще не обстрелянную голову по молодости лет и стажу.

Однажды увильнуть от встречи не удалось. И что же?

Вопреки опаске встретил не попреками, а по обычаю деловито. И далее, за час-полтора общения, никаких намеков на недовольство: не то обид не было, не то простил, не то понимал, что том публицистики не для массового пользования, к тому же в столь прокрустово возрастно очерченной серии. Через несколько лет, в 1967-м, книгу переиздали: дополнили новыми статьями и речами и сняли былую «сектантскую» рубрику — тираж 50 тысяч! Она имела подназвание «Избранная публицистика». Прелюбопытно, какой же работой Леонов повелел завершить книгу — то была статья «Пока суд да дело». В ней негодующее осуждение тех чиновных варваров, что вели, как это он приговорно сформулировал: «наряду с заповедниками природы — искоренение памятников русского зодчества». И не побоялся перечислить имена тех, кто покусился на уничтожение четырех храмов. Вышла книга, и он одарил меня на память автографом по форзацному листу — перо твердо: продавлины до сих пор виднеются аж до третьей страницы. Истинно для Леонова пословица: «Каков мастер, такова и рука».

1966 год. Позвал в гости — просто так, как это рассудил я. Слово за словом, и завязался разговор — как и каким числом переизданий и тиражей выходили его сочинения. Он посетовал, что военных лет повесть «Взятие Великошумска» не очень-то любима издателями.

Храню копию своего письма с такими строками: «Все мы в издательстве очень дорожим дружбой с Вами. Хотелось бы — очень — чтобы Ваше участие в работе «Молодой гвардии» было бы более регулярным. Мечтаем о новой встрече с Вами. Ведь именно одно из таких свиданий привело к переизданию в 1967 году «Взятия Великошумска» к великой радости читателей...».

Дорожу этой книгой, ибо Леонов, в одном лице пристрастный автор и пристрастный знаток искусства книги, одобрил в ней необычайный замысел художника и издательства. Она и изящна своим малым форматом, и мужественна, сурова выразительным столкновением по суперобложке и переплету двух красок: черной и красной (война!). Наверное, стоит заметить, что художником книги стал Ю.Клодт, с войной за плечами праправнук знаменитого скульптора, барона.

Помню: Леонов был удовлетворен выходом повести. Дарительный автограф, однако, до сих пор прочитать-разобрать не могу; высчитал в неприступном для понимания сложном сплетении буковок с грехом пополам только одно: «сердечно».

С конца 70-х он стал готовить для ИХЛ свое собрание сочинений. Поразил: преподал и нам, издателям, и всей писательской братии необычный по тем временам урок высокой самотребовательности. Его редакторское перо не приминуло пройтись по многим произведениям — для взыскательного творца нимб былого множества переизданий сказался не в счет.

От того времени осталось письмо с датой сентября 1980 года:
«Дорогой, многоуважаемый Леонид Максимович!
Спешу порадовать Вас — сегодня получил решение Госкомиздата СССР о том, что тираж Вашего собрания сочинений определен в 200 тысяч экземпляров. Вот так счастливо реализовалась наша с Вами идея, тот разговор, чго состоялся в августе. Это все — Б.И.Стукалин. Итак, приступаем к подготовке». Выделил фамилию тогдашнего председателя Госкомиздата не праздно — его решение стало смелым исключением из правил, ибо пренебрегло директивным указанием: собрание сочинений современников не могло выходить тиражом более 100 тысяч экземпляров. Уравниловка! Правда, были к этому основания — в стране всегда недоставало бумаги. Но в данном случае председателю требовалось еще и политическое мужество — у чиновных радетелей соцреализмовских канонов Л.М. Леонов в особой чести не пребывал.

Корабль этого издания плыл, однако, не в штиль. Эхом остается, как уверен, совсем нелишнее для биографов и историков письмо:
«Уважаемый Валентин Осипович! Прошу включить в последний, десятый том Собрания моих сочинений опубликованные фрагменты из нового романа.
С уважением,
Леонид Леонов
8 января 1983 г.».

Предвижу изумление читателей тех поколений, что знают о времени, в котором жил писатель, понаслышке или по препарированному изложению учебников — и в самом деле, с чего бы это классику просить, да еще и письменно, о нескольких страницах фрагмента романа.

Поясню для начала следующее: упомянутый фрагмент — из романа «Пирамида», что в полном своем виде был издан лишь в 1994 году; сей фрагмент десятилетие тому назад был обнародован, если не ошибаюсь, только «Правдой» и — точно — журналом «Москва».
Теперь о главном: отчего же понадобилось письмо-просьба? Это писатель преодолевал запрет — в те годы нам, издателям, было строго предписано: в собрания сочинений не включать то, что ранее не печаталось в книгах.

Декабрист и Леонов

В начале 80-х годов затянуло меня в бездонный омут: стал собирать материалы для жизнеописания Степана Дмитриевича Нечаева (1792—1860). Начал, влекомый искусом новизны: для массового читателя о нем нигде ни слова, даже в научной печати не более 3-4 статей совсем небольших размеров. Но схватился за гриву, а как хвост удержать? Остановился в растерянности, ибо понял, отчего это о С Д. Нечаеве нет охотников писать: его биография не для соцреализма и догматического историзма. Не по линейке жизнь сложил. Вот кое-что из его необычной биографии. Член декабристского «Союза благоденствия», дружит с Рылеевым, печатается в его «Полярной звезде», но в сети следствия не попал и к старости действительным тайным советником стал и посему похоронен по генеральскому регламенту. Бенкендорф сразу после восстания дает приказ на сыск, а опередил император — флигель-адъютант посылает в уральские глухомани, чтобы исполнить наиважное Николая-царя предписание, результат же — отчет! — расценен историками продекабристским. В его биографии имена Пушкина, Кюхельбекера, Мицкевича и, например, императрицы Александры Федоровны. Сановник, женат на дочери обер-прокурора Синода, поэт, в том числе с пером ядовитого сатирика, но и первый археолог и музейщик на поле Куликовом, ибо здесь родовое поместье. И еще, еше — и все вот в таком диковинном сочетании. Не зря перечисляю все это из биографии. В преддверии работы над нечаевской биографией я обваривал и обваривал себя кипяточком старого присловья: «И мед есть, но надо в улей лезть!». И каков улей-то! Не случайно упомянул о начале 80-х годов. Идеолого-политический климат и цензурные установления твердокаменны на историческую однозначность, на черно-белые схемы. Терзает мысль: писать или не писать, если писать, то как писать неужто на всей наисложной жизни выписывать только декабристский период. У многих испрашивал совет.

Однажды услышал — от Леонова: «Обязательно пиши...Но будь при этом как бы следователем по особо важным делам. Одни скажут следователю: «Ваш Нечаев герой отрицательный: одно слово сановник, вельможа! Осудите его!». Другие скажут: «Нечаев положительный герой — он декабрист! На пьедестал его!». Следователь же в любом случае обязан все разысканные факты не только внимательно изучить. Он обязан сопоставлять и соотносить эти факты... История России всегда являлась сложным явлением — прогресс, свобода, истина, освобождение давались нашему народу тяжко, трудно, в мучительных поисках...».

Очерк «Пропавший без вести декабрист» выдержал несколько изданий; в последний раз я включил его в книгу «Перстень с поля Куликова... Хроника шести судеб». Не скрою: горжусь им, и если придется переиздавать, то править-редактировать буду немногое — совет Л.М. Леонова позволил избежать излишней политконъюнктуры.

Книгознат

Быстро уловил, общаясь с Леоновым, как он преотлично знал книгу. В данном случае я подразумеваю не только его и без меня известную широкую и глубокую начитанность (редкий дар по нынешним временам. Не случаен анекдот среди завсегдатаев Дома литераторов: «Ты читал мою новую книгу?» — «Что я тебе, читатель? Я сам писатель»). Он ценил и знал книгу как почитатель самого по себе изделия ума и рук человека, был истинным книгознатцем.

...В моем домашнем архиве совсем небольшое письмо 1972 года и запись беседы, увы, совсем краткая. Это «Молодая гвардия» задумала переиздать «Русский лес». Мы знали особенность Леонова — не терпит никакой скоропалительности ни вообще в принятии решений, ни в выпуске своих книг. Исповедовал, что «тяп-ляп — не выйдет корабль». Видимо, поэтому уходит к нему письмо с такими вот строками: «Еще в середине 1971 года мы предварительно договаривались с Вами о выпуске Вашего романа «Русский лес» в улучшенном, может быть, в подарочном издании. Сейчас мы договорились с возможным художником. Но хотелось бы согласовать эту кандидатуру с Вами, показав его некоторые работы, подумать, посоветоваться с Вами...».

Что же дальше? Писатель тотчас откликнулся и пригласил встретиться. От того дня остались следующие блокнотные строки — повторюсь: далеко не полно, но все-таки хотя бы так — наикратко — характеризующие отношение творца к своему детищу — будущей книге:
31 марта 1972 г. Обсуждаем: как издавать в «Молодой гвардии» «Русский лес». Высказывания Л.М. не только советы издателям, но и образные афоризмы:
— Рисунок, иллюстрация — подсказка читателю...
— Художник что делает для книги? Делится своими размышлениями о прочитанном.
— Как изобразить панораму снега?
— Издание — вне никакой роскоши! Но хорошая бумага и дайте возможность хорошей корректуры.
— Поля побольше. Поля — рессоры книги.
Он настойчиво демонстрировал нам свое — леоновское — отношение к иллюстрированию, к художественному оформлению своих книг. Уловил: любил тончайшие линии рисунка и чтобы никаких излишних подробностей и никакого ложно понимаемого реализма-фотографизма. Кажется, ему нравилось только одно иллюстрированное издание; для дотошливых читателей сообщу — с рисунками художника В.Вагина «Евгения Ивановна», что выпустило издательство «Современник» в 1973 году.

Показывает — бережно! — какой-то церковно-православный раритет, приговаривая: «Ах, как издавали!».

Достает из папки стопу листов в разнорисованных бессистемных — абстрактных фантазиях сочных размывов и расплывов. Сразу же кинулось в память — это же форзацы книг конца прошлого века. Он пояснил: «Это я в молодости увлекался созданием форзацев. Храню...». Я тут же: «Давайте, используем в какой-нибудь вашей книге». Он резко, даже, как показалось мне, испуганно отказал; причин не высказал.

Стал рассказывать, что в молодости служил в издательстве тестя — знаменит тесть: Михаил Васильевич Сабашников. Недавно, в 1995 году я пополнил давние записи о работе Леонова у прославленного просветителя. Это потомок Сабашникова, он же глава «Издательства им.Сабашниковых», дарит мне «Записки Михаила Васильевича Сабаишикова» — восстановлены от былых молитконъюнктурных сокращений. Интереснейшие записки. И в них-то обнаружил — не раз упоминания Леонова, в том числе одно шло четверть страницы, вот его интересное начало: «Сближение с Л. Леоновым побудило меня попытать свои силы в издании современной русской беллетристики. Это, правда, не соответствовало ни духу, ни традициям нашего издательства. Но времена были исключительные...».

В 1978 году издательство «Художественная литература» завершило «Библиотеку Всемирной литературы» — 200 томов! Событие отпраздновали торжественным заседанием. Л.М. Леонов откликнулся телеграммой — поздравил. Я вспомнил о таком его душевном порыве, когда обнаружил копию ответного письма: «Дорогой и многоуважаемый Леонид Максимович! Большое, большое спасибо Вам за такую хорошую телеграмму по случаю окончания «БВЛ». Она нас всех взволновала. Б.И.Стукалин прочитал ее на вечере. И Ваше Слово было встречено аплодисментами. Впрочем, разве могло быть иначе? Еще и еще — сердечная благодарность! 14 апреля 1978 года».

Рассказываю в чайном у Л.М. Леонова застолье, что у моего старшего сына эколога, выпускника Тимирязевки, завтра свадьба — суженая тоже биолог.
Он встрепенулся: «Давай-ка подпишу им тобою же изданную книгу».

Отрывки из корзины

Святыней-реликвией сохраняю два клочка бумаги с его почерком — с ладонь величиною каждый и в самом деле — буквально — отрывки.

Подобрал — не скрою — тайком. В одну из встреч он, позволив позвонить по телефону, который стоял на письменном столе, сам вышел — тут-то я углядел корзину для бумаг с топорщимися разрывками исписанных листов: черновики! Не утерпел — протянул руку...

Синие чернила. Тонкие линии тонкого пера заполняют в основном только правую половину страницы. Остальное, как уразумел, предуготовано для вписок-дополнений. На отрывках как раз таковые вписки — два раза; каждая на несколько всего строк. Они воссоединены с основным текстом размашистой линией — словно пуповина.

Движения пера стремительно легки — никакой витиеватости и преднамеренности. Невольно тут вспомнить поговорку: «Перо пишет, а ум водит». Слово от слова отделены — надежно. И знаки препинания не отстают от быстрой руки — расставлены по надобности.

Буковки... Буковки слиты в единую неразборчивую вязь: ничего(!) не разобрал, кроме трех начальных движений пера — «При», «Уж» и «О». Леонов будто бы задался целью зашифровать самого себя. Единственная отрада при рассматривании — сопровождать вытляд почерка старым присловьем: «Буквы кривые, да смысл прямой».

Графика-рисунок слова и строки вычерчены ей-же-ей как на ленте кардиограммы при учащенном сердцебиении — верхушки букв колючие, остроконечны, а разрывы между словами как сигналы при инфарктном состоянии: всплеск — остановка — снова всплеск. Может, и впрямь, когда Леонов сочинял, так впадал в состояние повышенной возбужденности.

Остроконечье... Однако — как странно! — почерк воспринимается все-таки овально-плавным. Наверное, ощущение смягченности порождается мягким абрисом таких буковок, как «В», «О» или хвостиком от «у». Я об этом подумал, когда стал всматриваться в надписи на книгах, которые он дарил мне. Здесь округлость главное. На двух книгах появились даже безотрывно долгие линии, которые витиевато обрамляли подпись как багетом-рамочкою; такие росчерки напоминают торжественные эпистолы середины и конца XVIII века.

Вернусь к отрывкам

Бросается в глаза особенность — бумага явно не для изящной словесности и не для демонстрации в музеях; она грубая, желтоватая и к тому же насквозь проступают мавтинописные строки. Там, на обороте, оказались телетайпные строки ТАСС. Почему писатель избрал эту бумагу? Экономил? Или ценил любую свободную — манящую перо поверхность для пера и чернил и посему уложил на стол то, что просто подвернулось под руку? На обороте этих обрывков разбираю, что ТАСС изложил речь какого-то писателя из ЮАР на каком-то международном сборе-форуме — обличает колониализм, расизм, ратует за свободу творчества.

...В одну из бесед выслушивал:
— Пишу мелко, чтобы видеть конструкцию задуманного в этом вот абзаце одним взглядом...
— Раньше писал карандашом на плохой бумаге...
— Надо позволять писателю свободно работать с корректурой... (Таков упрек Л.М. Леонова порядку, что воцарился с 70-х годов среди издателей по директиве свыше ради повышения производительности труда наборщиков — ограничили возможность дорабатывать тексты уже по набранному).

Что еще запомнилось

Выуживаю из старых записей и такие строки, что оживляют в памяти нечто то, без чего Леонов для меня все-таки не совсем Леонов. Приглашения к нему — домой ли, на дачу ли — по обыкновению завершались на час-полтора застольем, определеннее сказать, чаепитием, хотя стол, как правило, украшали бутылки отменного вина и коньяка, кажется, что и водки, к ним, однако, прикасались не чаще двух-трех раз. Московская квартира: в просторной, столовой широченный стол на 10-12 стульев, белоснежная скатерть, салфетки, изысканно-неторопливая сервировка и чай особого аромата с разнообразнейшими кондитерскими приспособлениями, всегда были пирожки. Никаких признаков ни обыкновенной среди писателей богемности, ни стариковской неупорядоченности. Еще особенность: хозяин излучает раскованное радушие. Например, Леонов позволял себе быть иногда не в полном параде при пиджаке, в белой рубашке с галстуком, а в домашней куртке, но мне не подумалось бы расслабить галстук или просить разрешения снять пиджак.

Отмечу: за столом не было праздности —хозяин держал разговоры, вопросы-расспросы высоко.
Он ни при встрече один-на-один, ни в присутствии многих никогда не являл себя. Ничего величавого в манере выражаться или в облике: никаких акцентных поз и жестикуляции, декламаций, изречении-выражении и восклицаний в помощь возможным биографам-летописцам. Но при этом и речь, и жесты, и взгляды выказывали крепость характера и волю; конечно же, он знал себе цену и осознавал, что его слушают со вниманием не ради этикета. Высокомерия или обидной снисходительности не проявлял, но одновременно ни у кого и не возникало мысли о возможности панибратства.

Своеобычен голос — глуховатого свойства; он воспринимался скорее монотонным, однако в странном сочетании порой становился торопливым, даже скороговорочным, а еше иногда и буркающим, но это, как понимал, порождалось порезом лицевого нерва. Если на кого сердился-гневался, то не кричал, не выходил из себя, лишь бухтел-бурчал и в сердцах позволял себе одно-другое крепкое словечко, разумеется, не из разряда недозволенных. Умел слушать, собеседника не перебивал, не подавлял. Пальцы в разговоре почти всегда были заняты: сжимали карандаши, держали очки или листали машинально книгу и оглаживали ее переплет.

Квартира при всей добротности подобранной мебели, вообще убранства, тем более при изыске ценнейшей библиотеки и нескольких картин, все-таки, пожалуй, скорее выявляла аскетизм и подчиненность образу жизни хозяина-творца. Ни богемных шика-роскоши, ни скаредной сквалыжности, ни позывов-претензий на прижизненно образуемый музей с самодовольно-нарочитой демонстрацией величия. Книги, книги, книги — везде: не только в кабинете, но и в прихожей. Запомнилось: на письменном столе топорщились в подставках-держалках, как иглы дикобраза, ручки (перьевые и шариковые) и карандаши; подоконники в кабинете все в цветах, а тот, к которому подставлен стол, в бумагах; в прихожей, у телефонного столика, поверху, запомнилась полка — на ней хохломские ложки и плошки. И дача не демонстрировала роскоши.

В последние годы брала свое старческая немощь — худоба, исхудало-жилистая шея в более чем просторных норотниках накрахмаленных рубах, фиолетовые испещрины вен под истонченной кожей рук, поределые усы и складчато свисающие с острых плеч пиджаки или вязанная куртка. Характерно: ни разу не слышал от него ни роптаний на старость, ни жалоб на хворы-болезни, ни чаше всего привычные для старцев упоенные рассказы о пользе-вреде лекарств. Когда я посещал его, то чувствовал, что он держит себя изданием собрания сочинений и необходимостью увидеть законченным роман «Пирамида». Редко по нашему времени было видеть, как дух побеждал в творце тело. И все-таки старик Леонов вызывал своим тихим увяданием щемящую жалость...

Далее - Андрей Громов. Сиреневый сад