Воспоминания

Ольга Славянка

ПАРЧОВЫЙ ХУДОЖНИК

(Воспоминание о встрече с писателем Леонидом Леоновым. Отрывок)

Есть в природе сила магнетизма - того самого, что привораживает взоры всего живого какой бы то ни было блеск, будь то мерцание далеких звезд, переливание чешуи кобры, сверкание росы в траве или блеск парчи царственных одежд сильных мира сего. Начинающего писателя, естественно, прельщают лучи славы именитых писателей. Я стала писать рассказы, и меня, конечно, не печатали, и посему мне не терпелось встретиться с маститым представителем сей многострадальной профессии, дабы, с одной стороны, увидать его живьем и поучиться уму-разуму, а, с другой стороны, мне думалось, что знаменитость непременно оценит мои опусы и составит мне протекцию для их издания — ведь заявился же Есенин к Блоку, в конце концов!

Знакомых писателей у меня не было, разве что бабушка моя любила вспоминать, как она давным-давно занималась французским языком с дочерью писателя Леонида Леонова, и мой дерзкий выбор пал на эту фигуру. Прельщало меня и то, что он был живым классиком, и то, что я без ума была от его русской языческой поэтики - от всех его чертей, леших, скакух, один только подбанничек Кирюша чего стоит! И сам писатель представлялся мне этаким сказочным дедом Пигунком, ну, помните, у которого в бороде завелся паук Иван Иванович и в жилах вместо крови деготь тек. В общем, я думала, что в доме его непременно должны водиться водяные и черти и вообще нечто в этом роде.

В редакции журнала «Москва» мне сказали, что Леонид Максимович безвыездно живет на даче, так что больше его негде застать, и я поехала в Переделкино.

Дачу писателя Леонида Леонова в Переделкино знали все. И вот я замерла у калитки дома номер десять. Залаяла собака. На лай вышла соседка Леонида Максимовича — очень приятная разговорчивая пожилая дама. Она внимательно меня выслушала, сходила проведать, что делает Леонид Максимович, и, выяснив, что после обеда он отдыхает, дала мне его телефон и предложила позвонить после четырех — что я и сделала. Отвечал мне приятный старческий голос.

К сожалению, бабушку мою он вовсе не помнил: или она перепутала писателя? Вряд ли, видимо, он был событием в ее жизни, а она для него - лишь эпизодом. Писатель сказал, что слаб и здоровьем хвор и помочь мне не сможет, ибо из-за болезни глаз читать он не в состоянии, а на слух прозу не воспринимает. Собственно говоря, тут этикет предписывал извиниться и отправиться восвояси. Но разъедавшее меня любопытство и жажда своими глазами лицезреть живого классика были столь велики, что, чего уж греха таить, я напросилась-таки в гости, и Леонид Максимович любезно согласился мне уделить минут эдак двадцать — полчаса.

Он был совсем не похож на деда Пигунка, писатель Леонид Леонов. Навстречу мне вышел с виду чопорный-таки и желчный старичок. Он был невысок, худощав, прическу носил короткую, под ежика, хотя шевелюра его была великолепна — в девяноста один год не было и намека на мало-мальскую плешь; его верхнюю губу украшали шикарные усы, видом напоминавшие горьковские, и тут я особо должна сказать о глазах, терявших, к сожалению, свою ясность и выглядывавших из-под очков с толстыми стеклами. Они были очень темные, почти черные, умные и с едва уловимой язвительной усмешкой, и в то же время их окутывал налет грусти человека, стоящего одной ногой в могиле. Вообще Леонид Максимович был бодр, держался молодцом и явно преувеличивал свою старческую немощь. Несмотря на жару одет он был в темный костюм, из-под которого красовалось безупречной белизны накрахмаленная рубашка — в его подчеркнуто официальной манере держаться был какой-то лоск, какой отличает, ну, скажем, английских джентльменов, бывающих на приемах английской королевы. Он вообще был из породы людей, которые в молодости, да и не только в молодости, особенно нравятся женщинам.

В руках у меня был огромный букет роз, который я попробовала всучить при встрече.
— Нет, не нужно, возьмите его с собой, у меня тут цветов на даче предостаточно, — отвечал он сухо.
— А это я не вам лично, а тем домовым, которые водятся у вас в доме. Я поклонница вашей поэтической русской нечисти, — оправдывалась я, ощущая на душе все же некоторую неловкость от недружелюбия его взгляда.
— Прошу, — пригласил он жестом руки.

Мы прошли на веранду и сели за стол. За окном в благоухании сада жужжали пчелы. Дверь веранды была приоткрыта, и время от времени легкий ветерок доносил до нас аромат какого-то пахучего куста.
— Чем могу служить? — спросил он.

Я вкратце изложила суть проблемы, мол, я думаю, что обладаю некоторым писательским даром, а меня не печатают.
— Тут я ничем не могу помочь, — отрезал он сухо. — Я считаю, что подобные вопросы каждый должен решать сам. В свое время я безо всякой протекции пришел в редакцию и меня напечатали.

Я подумала про себя, что тогда время было другое, но об этом промолчала, и вслух заверила:
— Но мне намного важнее услышать ваше мнение о моем творчестве.
— К сожалению, ничем не могу помочь. Из-за плохого зрения читать я больше не могу, а на слух я прозу не воспринимаю, — он отвел глаза в сторону.
— А если я вам почитаю стихи... — мой тон мне самой показался жалобным.
— Ну ладно, одно стихотворение я послушаю, — согласился он.

Я ощутила некоторое замешательство от незнания, какое стихотворение выбрать. Стихи я писала разнообразные, в самом что ни на есть разном жанре, но тут у меня в голове промелькнуло, что если он сам в своей прозе выбирает фразы, так сказать, поцветистее, то и стихи ему должны нравиться в том же стиле, чтобы «погромче» звучало. Я прочла:

Я цыганка на бал-маскараде,
В ушах кольца, запястья в браслетах,
И надменна усмешка во взгляде...
Затрещат пусть мне в такт кастаньеты!

Обожгу я вас огненной пляской,
Господа в пестрых масках, сеньоры,
И цыганскою, жгучею лаской
Прикую ваши томные взоры...

Отгремит маскарад - в повседневном
Много ль места для диких страстей,
Серенад или выпадов гневных?
Где ж ты, рыцарь, кумир, чародей?

Рождена я для жизни мятежной,
Эх бы с табором мне кочевать!
А удел мне - муж, двор со скворечной,
Да пеленки в корыте стирать.

Так вбери ж в себя, танец прощальный,
Грусть цыганскую, страсть, души крик,
В вихре юбок, чтоб в жгуче-печальном,
Пронеслась бы вся жизнь в один миг!

— Вы из прошлого века, и потому мне неинтересны, — отрезал он. — По правде, я не люблю стихов прошлого века. Поэзия ныне шагнула далеко вперед, стихи наших современников как-то задушевнее. Есть сейчас хорошие поэты. Тут ко мне молодые люди ходят, носят свои стихи. Вы безнадежно устарели, вслушайтесь лучше в ритм современной жизни.

Как-то странно было мне, совсем еще молоденькой, слушать слова глубокого старца о том, что мои представления о жизни устарели и он, стоящий одной ногой в могиле, прогрессивнее меня. Единственным положительным результатом от чтения было то, что он согласился прослушать один мой рассказ. Тут на веранду вошла его дочь, бабушку мою она тоже не помнила, но в разговоре была как-то любезнее отца и слушала мой рассказ с интересом. К сожалению, ее окликнули у калитки, и она ушла, не дослушав и страницы.
— Ну, с вами все понятно, писать вы можете, но вы принадлежите к другой школе, — не дослушав, оборвал он. — По правде сказать, мне с представителями этой школы общаться неинтересно.

В такую духоту ему явно было жарко сидеть в теплом костюме и безукоризненно белой рубашке и не терпелось, чтобы я ушла поскорее, и мне стало неловко, что я побеспокоила старого человека. Однако, чтобы что-то сказать, он продолжал:
— Для представителей моей школы не столь важен сюжет, как поэтическое полотно, эта ткань, из которой сделаны фразы. Вы читали мой «Лес»? — вдруг спросил он.

Я отрицательно качнула головой. Я читала только его раннюю прозу. «Леса» я не читала.
— Но это даже неприлично! — взорвался он. — Как?! Вы приходите на прием к писателю, даже не ознакомившись с главным трудом его жизни!

Я долго жалобно лепетала что-то в свое оправдание, сетуя на то, что в библиотеках русских классиков не найдешь. Это наконец смягчило его гнев. Впоследствии я «Русский лес» прочла, а вернее сказать, одолела-таки — хотя писатель одним из первых затронул проблемы экологии, но на мой вкус такая это тягомотина и тоска зеленая, что его языческой поэтике и в подметки не годится! Впрочем, о моем исправлении писатель так и не узнал.

— «Лес», — продолжал он, - ставит основную проблему нашей эпохи. А эпоха была великая, сейчас о ней всякое пишут. Я четыре раза видел и встречался со Сталиным, хотя больше я вам об этом ничего не скажу, — он посмотрел на меня пристально. — Сталин совершил много преступлений, — поправился он, — но это был великий человек, и свершения его велики.

Он торжественно поднял к нему перст и лицо его на секунду замерло в торжественном выражении, так что, казалось, что в его бездонных черных глазах разом отразилась вся сталинская эпоха со всей ее помпезностью шествий, пафосом победных речей и неисчислимыми завоеваниями трудового народа.

Я смотрела ему в лицо и не верила глазам. Шокировало, что писатель, и тем более, живой классик, может быть настолько слеп. Он не выделил в свое время в толпе людей лица моей бабушки, хотя была она писаная красавица. Он не увидел во мне писательницы, приехавшей к нему скорее из любопытства, чем влекомой какой-либо корыстью. Но, главное, он не услышал стонов и воплей миллионов замученных жертв, не заметил концлагерей, палачей и пыток, он не... — всего не перечислишь.

Леонид Леонов, живой классик, столь глубоко прочувствовавший поэтическую ткань русской словесности, что фразы у него светятся изнутри, излучая то внутреннее сияние, которое несет в себе первозданная природа, по-видимому, был ослеплен самим этим магическим блеском и, завороженный сверкание росы в траве, переливанием чешуи кобры и т.д. не в силах был оторвать головы, чтобы оглянуться вокруг...

Чтобы как-то разрядить обстановку, я перевела тему разговора и с чувством юмора рассказывала ему о своих скитаниях по редакциям, имевших подчас анекдотический характер. Скажем, в одном известном издательстве редактор заявил, что у меня в стихах нет образов. «А вот тут?!» — ткнула я наугад на фразу: «Сырой листочек к лужице прилип». Редактор долго сосредоточенно перебирал в памяти знакомые ему стихи (он бурчал их себе под нос) и наконец изрек: «Действительно, слова «прилип» ни у кого из поэтов до вас не встречается, и посему в данном случае вы можете гордиться, что сказали новое слово в поэзии, но все остальные слова до вас уже были». И истории в том же роде. Слушая «сплетни» о знакомых редакциях и личностях, Леонид Максимович хохотал от души, и ожившие на его старческом лице веселые и умные глаза казались по-юношески молодыми, как бы символизируя собой вечное не старение таланта.

— Знаете, в вас все-таки что-то есть, и если когда-либо хотя бы две ваших строчки напечатают, позвоните мне, — сказал он мне на прощание.

Мне с трудом удалось убедить его оставить у себя принесенные мной розы, и я отправилась восвояси.

По дороге на станцию я думала о русской литературе вообще и о месте в ней писателя Леонова в частности. Кстати, мне в голову пришла идея найти какое-то образное сравнение, ну, почему, скажем, для наглядности не провести параллели между поэтическим полотном различных писателей и различными тканями в буквальном смысле слова? Тогда получится, что Есенин — ситцевый поэт, Маяковский признавал лишь кумач; Тургенев отдавал предпочтение шелку; Чехов вышивал бисером по бархату, Достоевский же кроил костюмы своим героям из дерюги, правда, он мастерил рубища для юродивых. По этой классификации Леонова уместно сравнить с парчой русской словесности.

Парча ткань тяжелая, драгоценная, золотом расшитая и переливающаяся филигранными узорами, в блеске которых затаилась та сила магнетизма, что притягивает к себе взоры всего живого... да только не сошьешь из нее сложного фасона.

Когда поезд уносил меня вдаль от благоухающего и утопающего в зелени Переделкино, на душе было такое ощущение, будто я побывала в фантастической парчовой стране, в сказочном селе Парчовка и своими глазами видела парчового художника...

Далее - Юрий Бондарев. Мгновения. Леонид Леонов