Воспоминания

Галина Платошкина

Воспоминания о Леониде Леонове

Первая моя встреча с Леонидом Леоновым состоялась 19 мая 1970 года на его даче в Переделкине. Я приехала туда вместе с Федором Харитоновичем Власовым, известным леоноведом и другом писателя, с которым я много беседовала о произведениях Леонова... Потом их было много, этих встреч!.. Внешний облик Леонова мне был хорошо знаком по многочисленным снимкам, портретам. Но совсем иное дело — увидеть вблизи это одухотворенное лицо, почувствовать на себе взгляд, словно бы проникающий в душу.

Уже во время первого вопроса, обращенного ко мне, я, ощущая его глубокий пристальный взгляд, вдруг поняла: он сразу узнает, то ли я скажу, что думаю, или не совсем то. Когда после моего ответа он чуть склонил голову как бы в знак благодарности, было ясно: он убедился, что сказано искренне. При всей внешней сдержанности Леонида Леонова в нем постоянно ощущался какой-то особый душевный настрой, готовое прорваться вдохновение. В нем никогда не было равнодушия, ни созерцательного спокойствия. Он воспринимал все обостренно, заинтересованно.

Под стать Леониду Максимовичу была и хозяйка дома, Татьяна Михайловна, человек не только превосходного образования, высокой культуры, но и талантливый. По натуре скромная, она была деятельна и обаятельна. При этом — умелая помощница писателю в его творческой работе.

По ходу наших бесед Леонид Максимович неодноратно говорил о том, как и в чем ему помогала жена. Например — о том, что размышления и записи Фирсова о зависти в «Воре» — это мысли Татьяны Михайловны...

Полагаю, что если бы она не скончалась после тяжелой болезни в сентябре 1979 года, то свой новый роман «Пирамида» Леонид Леонов закончил бы, а главное — подготовил бы к изданию намного раньше. Но последние пятнадцать лет он прожил один. И годы эти были для пего очень нелегкими.

На земле калужской

Самая ранняя беседа с Леонидом Леоновым, проходившая на его даче в мае 1979 года, началась с моего вопроса о связи его творчества с калужской землей, хотя тема эта занимала немалое место и в беседах последующих встреч. «Калужская земля, — сказал Леонид Максимович, — оставила сильные впечатления, особенно памятны впечатления детства».

Родная для семьи Леоновых деревня Полухино находилась в гуще лесов, километрах в двенадцати на юго-запад от Высокиничей. Деревня была большая. На самой широкой полухинской улице, в той ее части, где она переходила в площадь, выделялся в ряду других деревенских домов — и опрятностью, и высоким крыльцом, и искусной резьбой, украшавшей его, дом Леоновых.

Леонид Леонов вспоминал, что за домом был большой, по определению писателя, «роскошный» фруктовый сад. Это была в основном заслуга бабушки, Пелагеи Антоновны, жены Леона Леоновича Леонова, уроженца калужской земли. Яблоки в саду — титовка, апорт — громадные. Ночью упадет яблоко, а от него — гул. У бабушки в саду было 90 деревьев. В 1934 году сад померз. Деревьев сохранилось тогда меньше половины... И банька была там, в которой любил спать юный Леонов.

Здесь родились и выросли дед и отец будущего писателя, здесь много раз в ранние годы жизни, а иногда и в последующие годы бывал он сам. Когда-то в автобиографии Л. Леонов писал о себе: «По сословию — крестьянин Калужской губернии».

Во время беседы, вспоминая о Полухине, Леонид Максимович на странице моего блокнота изобразил расположение дорогих его сердцу мест: улицу, площадь, место дедова дома, сад, дома соседей с указанием фамилий, дороги, овраг, родничок и т.п. При этом писатель говорил: «В Полухине, помню, была церковь. Помню кладбище. Все очень ясно в памяти. Часто вижу во сне эти места. Как-то очень въелось, впиталось тогда». От Полухина, говорил Леонов, тянется овраг. Между Полухином и Почепом — большая роща. Дальше — лес и лес...

Будущий писатель в детские годы нередко забирался вдвоем с братом Борисом в лесную чащу. Впоследствии это и было отражено в романе «Русский лес» при описании детства Ивана Вихрова. И, верно, с тех пор сохранил в памяти автор «Русского леса» и «дикую красу ночного бора, и нешелохнутую тишину, проникнутую еле внятным разговором сосен».

За ближним лесным массивом, где-то на горизонте (уже — в Белянинской волости), был дальний лес — Облог — таинственный, неприступный, в вечных тучах. От самого Полухина — если пройти задворками — тянуля овраг, и именно в нем, в окружении зарослей, струился из-под земли тот самый родничок, что так любовно описан Леоновым в романе «Русский лес»: словно «из земной жилы бьет» незамутненная ключевая вода, одного глотка которой «хватало дедам на подвиги тысячелетней славы».

Да только ли в «Русском лесе» сказались впечатления юных лет!.. Говоря о силе этих впечатлений, писатель не раз отмечал, что они находили отражение во всем его творчестве. Так, во время беседы о романе «Барсуки», в котором он отобразил события, происходившие на родине его матери, в Ярославской губернии, Леонов добавил: «Но образы Семена Рахлеева и Егора Брыкина больше навеяны впечатлениями детства. Подобные увидены были именно на калужской земле».

Приветствуя Калугу в канун ее 600-летия, Леонид Леонов, например, писал: «Калужской земле я обязан первыми детскими впечатлениями о русской природе. Могу сказать, что почти большинство моих пейзажных набросков в романах, описания ярмарок и приходских праздников, равным образом и названия сел, деревень, урочищ почерпнуты мною из тех лет и тех уже туманящихся в глазах и памяти пространств».

Как много ярких воспоминаний навсегда осталось в памяти писателя! Однажды, когда он вместе с бабушкой собирал ромашки на лекарство и, не послушавшись ее предостережений, один пошел лесной дорогой к реке, вдруг увидел перед собою... русалку. Да, русалку — с зелеными волосами и в зеленой одежде. Правда, вскоре выяснилось, что это шла девушка с зеленью на голове и в зеленом платье, но впечатление осталось на всю жизнь. Вспоминалось Леонову и многое другое: какие хороводы водили! Соберутся девушки на лугу, водят хоровод — загляденье. Очень жаль, что в наше время безнадежно уходит столько истинно русского, прекрасного.

Во время беседы Леонид Максимович сердечно вспоминал и свою прабабушку Анну (по линии отца). Когда ее хоронили, он нес впереди икону, как впоследствии в его романе нес ее юный Вихров. А прабабушка по матери, Федора Андреевна, оставила текст завещания своим потомкам. Леонид Максимович достал его и полностью прочитал вслух. Текст этот изумительный — большой и содержательный. В нем по-крестьянски просто и мудро сказано о том, как следует жить потомкам. Поразительный образец народной мудрости.

В разговоре выяснилось, что Леонид Леонов сам составил и начертил генеалогическую схему рода Леоновых. Среди документов, извлеченных им из стола, была и эта полоса бумаги со схемой и именами. Показывая ее, писатель добавил, что род его матери (Петровых) тоже очень любопытен. Писатель дальше рассказывал, что когда был арестован его отец Максим Леонович, талантливый поэт-самоучка, известный журналист и публицист, в семье осталось пятеро детей. Куда деваться? Сразу было решено отправить всех в деревню. «Может быть, мы так и остались бы там, — вспоминал Леонов, — но меня мать взяла и повезла в гимназию. Сразу — выдержал конкурсные экзамены... Впоследствии много раз бывал в деревне. Был там еще в 1914-1915 годах. А с братом Борисом ездили туда еще и в 28-м и 48-м. Не знаю, как там теперь...» Л.Леонов сказал, что сохранилась фотография 1928 года. Тогда он был в Полухине, и на снимке — сидит на крылечке дедова дома.

Леонид Максимович выбрал из бумаг еще один документ — свидетельство об окончании им 3-й московской гимназии. Поступил в августе 1910 года, окончил — 22 февраля 1918 года. Оценки: девять «пятерок» и три «четверки». Полагалась серебряная медаль.

Увлеченно вспоминал Л Леонов и о своих дедах, о матери, об отце...

Об отце писателя, Максиме Леоновиче Леонове, в 1971 году в калужской газете был опубликован новый материал библиографа и краеведа Генриеты Морозовой о гам, как в селе Почеп была создана им и долго активно поддерживалась сельская библиотека. Л.Леонов, прочими публикацию, в письме ко мне отметил, что эта обстоятельная статья его глубоко тронула. И далее: «Рассказанного в ней эпизода об организации им сельской библиотеки у себя на родине я совсем не знал».

Леонов с гордостью сказал как-то, что отец благословил его на путь народного поэта. В год шестнадцатилетия сына Максим Леонов, живя в Архангельске, опубликовал там стихотворение «Завет сыну», заканчивающееся словами:

На славный, честный путь народного поэта
Благословляю я тебя, мой сын родной...
Я жизнь свою прошел, а песня не допета, -
Так ты иди вперед, так ты ее допой...

...Леонид Максимович не раз спрашивал о Калуге, о жизни в городе, об институте, в котором я работала, об интересах студентов, Однажды в 1979 году он спросил:
— Интересно, что говорят в Калуге о Циолковском как о человеке?
— Как о человеке не только гениальном, но и скромном, внимательном, отзывчивом. Некоторые его бывшие ученики оставили интересные воспоминания о нем как их учителе. Конечно, он был очень увлечен своей работой; жене и всей семье было трудновато с ним. Но он был человеком, чутким к людям.
— Есть сейчас в Калуге его внуки, правнуки?
— Да. Внук — Костин — заведует историческим музеем Циолковского. Внучка — учительница в школе №9 имени Циолковского. Когда я приехала в Калугу, была еще жива его дочь, Любовь Константиновна.
— В Калуге есть его дом-музей?
— Да, есть. И есть музей космонавтики — единственный в своем роде, такого больше нет нигде.

Мне показалось, что вопросы Леонида Максимовича не случайны, что это как-то связано с его книгой, с мыслями о Вселенной.

В свое время, занимаясь исследованием романа Леонида Леонова «Барсуки» и зная, конечно, что им отражены события, происходившие в Ярославской и отчасти во Владимирской губерниях, я какое-то время занималась изучением материалов аналогичных мятежей в районах бьшшей Калужской губернии по документам местного партийного архива.

Известно, что подобные мятежи обычно определялись как кулацко-эсеровские. Однако из донесений, отчетов и иных сообщений командиров боевых групп по борьбе с контрреволюционными выступлениями в Медынском, Боровском и Малоярославецком районах было ясно то, что именно и подчеркивалось писателем в романе, но что долгое время не бралось во внимание при оценке произведения в целом и особенно — характера Семена Рахлеева: состав участников в подобных выступлениях был далеко не однороден. В романе «Барсуки» четко выделялась эта мысль — мысль о социально-нравственной неоднородности мятежников. Семен не является, конечно, ни носителем кулацкой идеологии, ни выразителем эсеровских взглядов. Леонов в «Барсуках» поднимает вопросы, которые волновали все крестьянство, причем — не одной прослойки и не только тех далеких лет.

Когда я сообщила Леониду Максимовичу об этих материалах, он сказал, что подобное происходило везде, и добавил:
— Мне бы тогда эти документы!

Леонид Максимович сказал также, что у него была беседа с постановщиками телеспектакля по роману «Барсуки», но все-таки были допущены грубые нарушения. Поняли Семена как выразителя кулацких взглядов, а он — скорее протестант против уклада, отсюда и его выходки. По замыслу — он должен быть крестьянином-философом, а это невозможно было развить в романе по ряду соображений. Там отсутствует фраза, которая когда-нибудь будет вставлена. Была глубокая причина, спрятанная в самом движении.

...О родной деревне Полухино Леонид Максимович вспоминал неоднократно. «Иногда думаю, — говорил он, — как там сейчас?.. Теперь и не узнать!» Но наша поездка в Полухино, точнее — к месту, где когда-то была эта деревня, все-таки состоялась.

Было это 3 августа 1971 года. Времени прошло немало, но все события этого дня сохранились не только в записях, но и в памяти очень живо и ярко. До поездки в Полухино Леонид Максимович на вопрос о возможности такого путешествия обычно отвечал, что побаивается его, потому, что там, очевидно, уже невозможно ничего узнать. И вдруг 2 августа в разговоре по телефону он сказал:
— Меня потянуло побывать в Полухино. Решил завтра съездить... Хотите поехать? Место для вас в машине будет...
Но я допустила огромнейшую ошибку, сказав, что поеду в Полухино из Калуги, что встретимся на его родине.
— А найдете? — спросил Леонид Максимович.
— Неужели не найду!

А найти-то оказалось очень непросто. Ни на железно-дорожном вокзале, ни на автовокзале, ни даже в краеведческом музее — нигде и никто не мог дать мне справки, как добраться до Полухино и где конкретно само это место. Подтверждали, что когда-то была такая деревня, но ее давно нет и поэтому ни на каких калужских картах и схемах она не значится. В конце концов все-таки удалось узнать, что деревня Полухино находилась когда-то в нескольких километрах от местечка Высокиничи (ныне — Жуковского района), что ехать туда нужно от Обнинска автобусом.

...Нечто неожиданное произошло именно тогда, когда нас трясло в маленьком, тесно набитом автобусе. С вопросом о Полухино я обратилась к стоявшей рядом женщине. Она сразу живо заинтересовалась причиной моей поездки, и вдруг выяснилось, что сама она дочь Селивановых, бывших соседей Леоновых в деревне Полухино. Со слов отца Антонина Андреевна рассказала о красивом доме Леоновых с высоким крыльцом, украшенным резьбой, об их саде, о чудесных яблоках, о том, что ее отец в юные годы дружил с братьями Леоновыми и, наконец, о том, что когда дед Леонова продал этот дом, то новые хозяева разобрали дом, перевезли его в Серпухов и возвели его там. Она подтвердила, что ехать нужно до Высокиничей, а как дальше — не знала... На память об этой встрече остался у меня московский адрес Антонины Андреевны.

Только к полудню оказалась я в Высокиничах... А ведь это уже почти Полухино. Всего несколько километров!.. Здесь проезжали и проходили Леоновы старших поколений, здесь, возможно, бывал в юности и сам писатель. Это уже их земля, их родина.

Не знала я тогда, что на следующей параллельной улице надолго застряла и машина Л.М. Леонова: что-то там испортилось, а главное — им сказали, что до Полухина своим ходом они не доберутся, нужен тягач, а такового не было. Да, если бы я знала тогда, что они не в Полухине, а совсем близко! Постепенно я узнала от окружающих некоторые сведения об остатках деревьев. Там всего четыре-пять разбросанных в лесу домиков, которые являются дачами москвичей. В лесу много грибов, ягод, радом — река, тихие, прекрасные места. Узнала также, что в 18 часов идет в совхоз молоковозка, и она проходит недалеко от бывшей деревни Полухино.

Что было делать? Пришлось снова ждать. Я полагала, что Леонида Максимовича там уже не застану, но зато хотя бы посмотрю на эти места, побываю на родине его предков. И вот около 18 часов подошла молоковозка — старый грузовик с бидонами для молока. Наконец-то в путь!

...Вот это был лес!! Известно, что совсем иную часть российских просторов описывал Леонид Леонов в «Соти», но именно здесь так и вспоминалось: «Стоят леса темные отземлидо неба...» Ехали довольно долго. А может быть, нетерпение поскорее увидеть заветную землю сделало дорогу еше длиннее?.. И вот — поворот. Какая-то поляна, поросшая кустарниками и густою травой. Машина стала.

Вдруг вижу: по тропинке через эту обширную поляну торопится к нашей молоковозке... Леонид Максимович!.. Он еще здесь!.. В белой рубашке с закатанными по локоть рукавами, он шел в ярком солнечном освещении на фоне буйной зелени; взлохмаченные ветерком волосы пронизаны солнцем; лицо взволнованное, одухотворенное и, кажется, еще более моложавое, чем обычно. На его лице и особенно в глазах, не скрытых стеклами очков, играли то зеленоватые, то золотистые отблески. Так и вспомнилось из «Русского леса»: право слово, «лесной берендей»!

На ходу, чуть протягивая навстречу мне руки, он говорил:
— Галина Ивановна... Приехала!.. Приехала!..

Подошла Татьяна Михайловна с букетом ромашек в руке. Поздоровавшись, сказала:
— Вот, набрала на месте дедова дома — внукам на память.

И только тут я увидела в стороне не одну, а две машины: вторая — центрального телевидения. Съемки уже закончились. Да и то — наступал вечер. Работники телевидения собирали аппаратуру, сматывали какие-то соединительные шнуры, готовились к отъезду. Вскоре эта машина уехала. А Леонид Максимович повел меня показать дорогие ему места. Точно определить, где именно находился дом Леоновых, было очень трудно, пожалуй, невозможно. «Примерно здесь где-то, — говорил Леонид Максимович, — начиналась площадь, а отсюда — улица... А здесь примерно — дом...» Вышли мы и к оврагу, где в окружении зарослей струился из-под земли тот самый заветный родничок. Леонид Максимович рассказал, как долго пришлось искать его, еле-еле нашли: такие заросли в овраге и так ослабла струйка живительной воды. Рассказывал он и о лесных массивах вокруг родной деревни — ближних и дальних.

Показал он и дорогу на Почеп, что был в полутора километрах от места, где мы находились. Там в 1900 году и была создана отцом писателя, Максимом Леоновичем, народная библиотека — читальня, которая поддерживалась им в течение двух десятков лет. Леонид Максимович сказал, что по пути они заезжали в Почеп, но все, что хотелось увидеть, разрушено и следов не осталось.

В обратный путь ехали впятером: Леонид Максимович, Татьяна Михайловна, шофер, я и еще — известный московский журналист, приглашенный Леоновым в эту поездку. К сожалению, фамилии его я тогда не записала и теперь, конечно, не помню. Помню только, что он передавал со мною привет талантливому калужскому журналисту Игорю Шедвиловскому, печатавшемуся и в центральной прессе.

Едва тронулись, как Леонид Максимович забеспокоился: надо остановиться, так как я только что с дороги и, конечно, проголодалась. Я, понятно, запротестовала. Спасибо, поддержал шофер, сказавший, что знает хорошую поляну, где можно спокойно перекусить. Видимо, Леонида Максимовича это не очень убедило, и всю дорогу до привала он угощал меня мягкими, очень вкусными рогаликами, а Татьяна Михайловна — мандаринами.

По этой глухой части леса машина шла с большим трудом, но до обещанного места добрались благополучно. Хорошо помню ярко освещенную заходящим солнцем лесную опушку, поваленную широкоствольную березу и дорожный указатель с крупной четкой надписью: «Совхоз «Барсуки». Да, примечательное место! За эти «Барсуки» спасибо шоферу.

Все, кто побывал в доме Леоновых при Татьяне Михайловне, хорошо помнят, какой гостеприимной, заботливой, тактичной хозяйкой была эта милая скромная женщина. И здесь, на лесном привале, у доброй хозяйки оказалось всего вдоволь для каждого: чай и кофе в термосах, фруктовые напитки и самые различные бутерброды и закуски.

По дороге домой Леонид Максимович и Татьяна Михайловна рассказывали, как трудно добирались они до Полухина, а я делилась своими впечатлениями. Рассказала о встрече с Селивановой. Леонид Максимович подтвердил: да, он помнит, были такие соседи. Однако для него было новостью, что дедовский дом не разрушен, не исчез, а разобран и вывезен в Серпухов.

Но в основном на обратном пути Леонов был молчалив и грустен. Эту глубокую грусть навеяла на него скорбная встреча с землею предков: все там разрушено, заброшено. Вспомнил чьи-то слова: «Странно... Придешь к покойнику, а покойник и не похож на себя». И добавил: «Грустно, но хорошо сказано». В словах этих и в том, как они произносились, таилась глубокая боль.

Впоследствии, не раз вспоминая о поездке в Полухино, Леонид Максимович о родных местах говорил с болью и грустью. Вспоминал о церкви в Почепе:

Стены стоят, но все продрано до кирпича. Все вверх ногами. Кресты сшибли. И только над входом — поясная Богородица с младенцем. Перед этими иконами проходила жизнь народа. Богородица как бы пропитана народными молитвами. Выкинь доску — и ничего нету...

В беседах с писателем

Нужно сказать о некоторых особенностях самой беседы с Леонидом Леоновым. Беседа с Леонидом Максимовичем — это не просто его ответы на предложенные вопросы или его рассказ о чем-то по просьбе собеседника. Разговор с Леоновым захватывал не только тем, о чем он шел (что, конечно, важнее прежде всего), но и тем, как он велся. Это была особая беседа — живая, образная, по-своему эмоциональная, при которой Л. Леонов (а он-то в основном и говорил) непременно чутко улавливал любую, даже молчаливую реакцию собеседника на каждые фразу, слово и даже — на их интонацию. Беседа такая — обоюдозначимая — захватывала в полном смысле этого слова.

Искусство устной леоновской речи тоже по-своему поразительно. Образное мышление, в высшей степени присущее писателю, делало его речь, может быть, и усложненной (тут и постоянные ассоциативные сопоставления, аналогии, нередко — яркая метафоричность), но при этом — неповторимо глубокoй по смыслу и столь же неповторимой по яркости ее словесного выражения.

Очень большую роль в его речи играла интонация, все самые тонкие ее оттенки и нюансы. Не случайно сам он говорил о том, что даже по стенографической записи нельзя потом абсолютно точно передать, воспроизвести то, что было сказано. Ведь при записи невозможно учесть ни особенности интонаций, ни логических ударений, ни атмосферы самого разговора.

Кстати сказать, я ведь специально окончила курсы стенографисток, чтобы иметь возможность вести записи бесед с Л.М. Леоновым. Но пользовалась этим мало, потому что беседа с Леонидом Максимовичем — настолько живое, обоюдное общение, что эта полуавтоматическая запись нарушала ход и саму атмосферу беседы. Заодно хочу отметить, что сказанное Л.М. Леоновым в этих беседах я чаще всего, за некоторым исключением, привожу здесь или в собственном пересказе или используя форму диалога и не беря это в кавычки.

Леонид Леонов всегда охотно отвечал на вопросы, но нередко, увлекаясь, говорил об очень многом, что было гораздо шире, глубже поставленного вопроса, а порою — далеко выходило за его рамки. Во время подобной длительной и обстоятельной беседы писатель незаметно для своего собеседника заставлял его активно и напряженно мыслить и более того — словно бы поднимал его на более высокий интеллектуальный уровень. Наталья Александровна Грознова верно отмечала, что встречи с ним — это «всегда великое нравственное испытание».

Всегда поражала память Леонида Леонова. В ходе бесед он нередко цитировал очень многие произведения, начиная от «Слова о полку Игореве», от Пушкина или Тютчева до современных нам Заболоцкого или Исаковского. Помню, например, с чувством какого глубокого сопереживания читал он строки стихотворения Михаила Исаковского «Враги сожгли родную хату». Леонов легко мог цитировать целые абзацы самых разных своих произведений. Конечно, особенности изумительной памяти писателя далеко не только в этом, но все это приведено лишь в качестве примера.

Леонид Максимович любил и пошутить. А иногда, рассказывая о чем-то, он вдруг поднимался и, прохаживаясь, усиливал изображаемое им не только разными интонациями голоса, но и мимикой, жестами.

Иногда Леонид Максимович советовал мне:
— Вам что нужно: ничего не воспринимать как истину, а воспринимать лишь рисунок, в который оно вписывается, понять его главную логику. Абсолютной истины нет.
Или — еще:
— Если говорить роскошные слова о художнике — голословно! — ему это только во вред. Это нужно доказать. Иначе это бросает тень и на того, кто обо мне говорит, и на меня... Вы ко мне хорошо относитесь, искренне... И это хорошо — о! Советую только: избегайте ненужной похвальбы.

* * *

Беседы наши нередко начинались вопросами Леонида Максимовича о ходе моей работы по его творчеству. Очень живо, заинтересованно спрашивал он обо всем. И прежде всего — о том, что именно взято за основу в исследовании. Л Леонов сам выделял ряд моментов, характеризующих его литературное развитие. Так было и тогда, когда речь шла о раннем творчестве.

Первый период, говорил Леонов, — это проба пера. Все еще не устоялось, только начинается. Мысли проявляются в образах, и при этом — в самых разных по своей сущности, по использованию в их основе легенд, мифов. Это прежде всего з а я в к и на будущее. В темах ранних произведений всегда проглядывают все будущие вещи. Это пока рисунки, наметки. По раннему творчеству можно определить круг будущих занятий автора. В этом плане — многое в ранние годы было и недодумано и проглядывалось черново, но это были к у с к и, по которым вырисовывался общий силуэт движения авторской мысли, круга его интересов. Конечно, это пока отдельные моменты: например, любовь Халиля к недосягаемому, или — неудача Туатамура, или — история появления старика в «Гибели Егорушки», сломавшего душу молодого рыбаря и догмой и мудростью. А если перекинуть мостик к «Вору»: Митька не сломал Саньку Велосипеда? Ведь для себя лично и не считаясь с тем, что принесено в жертву. Это выходит и на политическую арену. Такие вариации прослеживаются и в других вещах.

Вспоминая о работе над рассказом «Уход Хама», Л.Леонов сказал, что в дни раздумий над этой темой он написал поэму, которая вошла потом в основу рассказа. Поэму он впоследствии уничтожил, от нее «остался сжатый костяк», составивший вторую песнь Хама — песню о похищении земли. В ее основе, говорил Леонов, лежит гностическое понимание генезиса земли: Ветхий Завет — от дьявола (отсюда — образ Похитителя земли), Новый Завет — от Христа. Как будто все там и было объяснено, но — вспоминал Леонов — он не мог понять одной «механики»: каким образом Бог, который сотворил мир, людей, стал топить людей и все живое на земле. Это то же самое, как если дать ребенку поиграть браунингом, а потом им же казнить его. И возникла мысль: а как рассматривается это в еврейских апокрифах? Но — не было людей, знающих древнееврейский язык.

Тесть Леонова, Михаил Васильевич Сабашников, в издательстве которого должен был печататься рассказ «Уход Хама», посоветовал обратиться к работавшему в его же издательстве Михаилу Осиповичу Гершензону, литературоведу, автору «Грибоедовской Москвы». Это был маленький, очень любезный старичок. Он внимательно выслушал Леонова и сказал: «О-о, накрутил! А дело просто: есть еврейский апокриф. Когда Ной и его семья вышли из ковчега и устроились на Арарате, то принесли жертву Богу, спасшему их. Бог понюхал и сказал: «Вкусно. Не надо их больше топить...» Все очень просто — ошибся. Люди ищут там непогрешимых истин, а на деле — миф». «И я все понял, —заключил Леонид Максимович, — ошибка моя состояла в том, что я воспринимал миф о потопе и миф о наказами человечества так, как был воспитан в гимназии на законе Божьем — то есть как религиозную догму. А на самом деле — еврейский миф. Ведь мы не удивляемся тому, что Зевс изменяет жене. С кем только не изменяет! Никто его не осуждает именно как бога, видят в нем качества земного человека. Что удивительного: «Ну, ошибся!» — это и есть разгадка всему.

Прослушав все это, я сказала, что в героях его рассказа «Уход Хама» есть, конечно, качества героев библейской легенды, но их характеры углублены и индивидуализированы гораздо сильнее. Сказала также, что в Симе есть немало сближающего его с Туатамуром. На последнее замечание Л. Леонов сразу откликнулся: «Да-да, верно. Похоже». И добавил, что линия эта его весьма интересовала.

Во время одной из первых бесед речь зашла о двух редакциях повести «Конец мелкого человека», но разговор сразу пошел шире — об авторских доработках целого рада произведений. Леонид Леонов сказал, что, конечно, тогда еще многими вещами не обладал для понимания действительности. А темы — по тяге, по склонности — требовали философского решения. Такого решения они требовали по своей объемности, по эпохальной важности, по громадной трудности. Писателя никогда не обольщали события, он использовал их как реактивы на человеческую личность — так, как воздействуют на вещество какой-нибудь кислотой и наблюдают реакцию.

Все ранние вещи — это еще, конечно, проба пера, но уже в «Бурыге» — все темы объединены, это было запевом на всю творческую жизнь, это программа, которая потом выполнялась. А с «Барсуков» — все пошло: и черти, и проблема крови, и тоска по родине и многое другое. «Барсуки» писались, когда в нашей литературе это не затрагивалось. Судьба таких, как Семен... Работа очень захватила автора. Были там любопытные вещи. Но порой (по признанию писателя) он еще хаотически решал проблемы. Может быть, торопился, может, не до конца понимал. Потом решил причесать «детей» гребенкой. И «Барсуки» прошел гребенкой.

Леонид Максимович добавил: «До сих пор не могу читать своих вещей: надо переделать... На «Вора» ушло два с половиной года, а думал, что справлюсь за два месяца. Чувствовал, что материал не отсортирован, нужно привести его в логическую стройность. Это трудно! Трудно себя повторить. Ведь не могу менять сюжета, а могу лишь полнее раскрывать вещи, которые были. Заново войти в шкуру, в который был, очень трудно».

Что любопытно самому в «Воре», продолжал Л. Леонов, —тридцатилетняя база. Повторение работы над романом тридцать лет спустя дает немало интересного. Видны авторские настроения. Каков смысл этого романа? В «Воре» решается проблема, которая до сегодняшнего дня является главной в России, — проблема культурного наследия. Были попытки заглушить культурное наследие, попытаться убить «блестинку» в глазах противника. В центре — романтический персонаж Векшин, который не может найти, что ему нужно. Он выбился из низов, он все имел — силу, власть, шубу и прочее, даже спал в царской кровати. Но — сытости нет его душе. Почему?

Спустя тридцать лет, заметил писатель, автор имеет законное право спросить героя: чего ты добился, что сделал? Получилось, что лишь брал в долг. И у Зины Балуевой, и у Саньки и у других. Во втором варианте романа жена Саньки смотрит на маленькую фотокарточку Векшина и спрашивает: «Да есть ли в нем сердце, хоть с горошину?» Леонид Максимович с улыбкой добавил, что фразу эту сначала произнесла его жена, Татьяна Михайловна, говоря о Векшине второй редакции. Слова эти так и вошли в роман. А с Фирсовым в романе «Вор» у автора всегда были мир и любовь, он и теперь согласен с этим героем.

Я спросила Леонида Максимовича, какова эта «другая до рога », о которой говорится и в притче о Неистовом Калафате в «Барсуках» и в притче об Адаме и Еве в романе «Вор». Он пояснил:
— Легенду о Калафате трактовали неверно, как и многое в романе «Вор». Помните, в притче об Адаме и Еве есть хорошая мысль. Когда Адама и Еву выгнали из райского сада, они сидели, обнявшись, и плакали. Подошел к ним некий господин и говорит: не плачьте, туда и другая дорога есть. И повел их за собою. Пошли пешком, потом на колесах — на велосипеде, на поезде. Затем использовали электричество. Едут, летят — а райской земли все нет... Вот и белый слон в «Дороге на Океан»: его усмирили, поставили «молнию»; стал он покорным, хорошим, но — уже не тот, каким был. Это — эволюция мечты души. Я не раз выражал мысль: разум познает только то, что уже ведает душа...
— И даже в произведениях. В романе «Скутаревский» Федор говорит брату: «Ну, милый, наука открывает только то, что душа уже знает».
— Так вот — есть две дороги: вера и наука. У Рассела в его философии есть интересная мысль: он выделяет две точки — как две крайности — веру и мысль. В одной — всегда все знаем, в другой — стремимся к познанию, но абсолютных истин не находим. В вере все познаваемо: Кто создал? — Бог. — Почему так создано? — От Бога. И так далее. А наука стремится все досконально изучить. Разрыв одного и другого составляет суть человеческого поиска. Это — трагизм человеческого движения, развития. Человек хочет понять и преодолеть себя. Трагизм — в несоответствии порыва и возможностей. Полет на Луну — великое дело, это подвиг, который вобрал в себя все, что было до него. Но человек, даже совершивший это, — и смертен, и неспособен к абсолютному познанию, то есть преодолеть себя он не может...

* * *

— Я вам показывал рукописи? — спросил как-то Леонид Максимович. Он взял с письменного стола и подал мне большие листы, мелко исписанные его своеобразным, трудным для чтения почерком, с небольишми наклейками с боковых сторон. Улыбаясь, спросил:
— Прочтете?

Я ответила, что прочту, хотя, конечно, и не очень быстро. Позже действительно прочла его письма, хранящиеся в архиве ЦГАЛИ. Леонид Максимович заговорил о своей работе:
— Творческая работа идет трудно, с большим напряжением. Обкатка идет долго. Я вижу героя, говорю с ним, многое нахожу для него. В герое меня интересует все. Сейчас — я больше вижу, фантазия может лучше работать. Вижу и многовариантность одной сцены... Писать приходится много. Спасительна была бы скорость, но скорость не допускает требовательности. Переписываю фразу много раз... В чем состоит процесс пчелы? Она летает, летает, по молекуле собирает из множества цветков и создает божественный дар. Пчела делает это во исполнение закона жизни. И все творческие процессы — это пчелиные процессы... Вот рукопись лежит, и я знаю, что в ней все детали работают: нажми рычаг — будет ритмичный ход.

Леонид Максимович помолчал, прошелся по кабине¬ту и заговорил снова:
— В творчестве главное то, что происходит как бы в подсознании. Вдруг ночью проснусь в два или в четыре часа, сознание ясное — и отчетливо записываю фразу, которой до этого не знал.

Леонид Леонов пригласил меня к письменному столу и показал несколько листков бумаги, исписанных им ночью — крупно и вразброс. Затем он продолжал:
— Лепка образа идет внутри. Вдруг приходит замечательный образ, а складывался он постепенно, внутри. А с другой стороны — сделаешь иногда х о д и не понимаешь вначале, для чего. Ясным это становится позже, иногда в конце... Описать рождение книги — это было бы здорово! Но никто этого еще не сделал, да и кто может сделать.

Я сказала, что Татьяна Михайловна, должно быть, ведет записи. Леонид Максимович подтвердил: да, что-то записывает, у нее многое зафиксировано. Развивая мысль, он сказал:
— Если описать рождение книги, то можно было бы проследить, в частности, разделение, кристаллизацию образов. Меня потом спрашивают об этом, а я не помню, потому что уже срослось, сложилось все.
— В одной из бесед вы говорили, что первоначально, по замыслу Вихров и Грацианский были одним лицом, а потом произошло «расщепление». Каким представлялся вам этот персонаж первоначально, до расщепления?
— Это был старый ученый, честный, но вчерашний, больной человек, который уходил из жизни. Он воспитал Сережу. Перед уходом на фронт Сережа забежал вечером. Был коренной русский разговор о самом главном. Может быть, выпили по рюмке водки. После этого Сережа уходил на фронт, а он — из жизни. Понятие старого мира, которое он олицетворял, разложилось потом на два понятия — на добро и на зло. Олицетворением одного стал Вихров, другого — Грацианский.
— А с братьями Сыроваровыми в «Метели» произошло то же?
— Как было с Сыроваровыми, точно не помню. Но в таких случаях происходит нечто подобное. Расслаиваются тени. Когда разводишь источники света — и тени расходятся.

Л. Леонов заговорил дальше о том, что творческое видение имеет много сторон. Это — глазомер, способность разделить вещь пополам, на части и видеть основное. При работе чувствуется, что существует несколько вариантов, и надо безошибочно избрать верный. Как у шахматиста — сделать верный ход. Для писателя действительность является катализатором процессов, которые происходят внутри.

Поэтому не действительность сама по себе южна — она только катализатор процессов — а внутренний мир писателя.

Леонид Леонов подчеркнул мысль о том, что следует говорить и об окрестностях писателя. Можно ли, закрыв книгу, бродить в окрестностях ее автора? Существует ли тот особый, свой мир, что составляет содержание его творчества, та общая музыка его произведений, которая неповторима. Может ли читатель войти в этот мир, заглянуть в его уголки? Л. Леонов далее сказал: «Все, что делает художник в своем творчестве — закономерно, конечно, при условии, что он правдив и что он настоящий художник. Ищите, почему он это сделал, а не ищите противоречий». Это был еще один совет мне.

Леонов отметил, что больше десяти лет делает он новую вешь, но одновременно растут и другие вещи — на десять-пятнадцать лет вперед. План реализации — емкий, трудный. А растут рядом, как сталактиты!

Чтобы еще кое-что уточнить для себя, я спросила Леонида Максимовича: считает ли он, что в творчестве писателя есть ключевые образы. Он ответил, что для писателя все образы дороги, все его дети, всех трудно рожать. Поэтому все они в какой-то степени важны. И каждый второстепенный персонаж мог быть первостепенным при каком-то другом повороте. У писателя, говорил Леонов, все его персонажи — не родня даже, а он сам. Без наполнения им самим будут не люди, а болванки или пузырьки. Поэтому — все персонажи между собою если и родня, то именно по поднимающейся мысли, по вертикали. В итоге — все персонажи (и самые плохие) — это сколки автора. Выверка идет только на самом себе. В личности человеческой, боже мой, чего только нет! Нельзя написать персонаж, не вписавшись в него полностью. Только когда впишешься, то для тебя изнутри (из него) виден мир, а иначе характера не поймешь.

О целом ряде персонажей Леонид Леонов говорил, что в них он вкладывал себя лично, свою судьбу. Например: в «Бубновом валете» выделил образ самого себя. «Здесь уход во внутренний мир». Или: «В Березкина я икладывал себя...» Но чаще всего речь в этом смысле шла о Вихрове: «Судьба Вихрова — это моя судьба. Тридцать лет на меня нападали Грацианские. Грацианский всегда сильнее Вихрова, потому что он пойдет на такие подлости, на какие Вихров не пойдет. Вихров и защищается молча. Я, как и Вихров, прежде всего прятал голову — это главное».

Особенно интересно признание писателя, касающееся романа «Вор»: «Ведь статья Фирсова в «Воре» — это автобиография моя. Помните то место, где говорится о причинах затянувшихся злоключений Фирсова? А кто же виноват в этом? Ему говорили: «...пора вам полностью проклясть вчерашний день и для начала хотя бы наступить пятой на лицо упавшего, на битой человечине поскользнувшегося Бога, ведь это так просто...». Вот: наступи на лицо Бога своего. Вы отказались, говорят ему. Отказался... Я никогда этим делом не шалил».

При этом Леонид Максимович сказал: «Есть такая «философия»: «ставши на труп, все на полголовы выше станешь». Фраза эта из романа «Скутаревский». Она была у меня, а теперь вот не найду, наверное, выбросили... Думаете, все-таки есть она? Найдите ее. Помогите мне в этом».

Фраза «нашлась» в конце второго абзаца семнадцатой главы романа «Скутаревский». Была она и в разных изданиях произведения. Позвонила Леониду Максимовичу. Он был удивлен и обрадован.
— Галина Ивановна, дорогая, большое спасибо.

Продолжая разговор о творческом процессе, Леонид Леонов подчеркнул мысль о том, что состояние художника — это состояние постоянного беспокойства. Покоя нет. Постоянно нарастают тревоги, набегают мысли. Оскар Уайльд писал, что самые большие события творятся в человеческом мозгу. Это верно, сказал Леонов. Трагедия Гамлета — гораздо большая трагедия, чем, скажем, наводнение. Ее переживают столько поколений людей!.. Поскольку это происходит внутри, в мозгу человека, то отходы этой работы — тепло, излучение — и идут в книги. Книги и есть эманация внутреннего беспокойства, внутренней творческой одержимости. Беспокойство это — не нарочитое, не произвольное, а совершенно естественное.

...Леонид Максимович охотно дал мне письменное разрешение поработать с его архивом в ЦГАЛ И. И эта его записка, как оказалось, произвела неожиданное впечатление!

Когда я приехала в архив, мне сказали, что нужно заранее полагать заявку, что мне назначат день и т.д. и т.п. На вопрос о согласии писателя я ответила утвердительно и протянула написанную от руки записку Леонида Леонова. Сотрудница архива, разговаривавшая со мной, заглянула в нее и вдруг, пристально взглянув на меня, уже совсем иным тоном сказала: «Пожалуйста, подождите немного», и ушла. Вернувшись, она попросила меня пройти в кабинет директора.
Директор — симпатичная, представительная дама средних лет — держала в руке записку Леонова и еще пристальнее всматривалась в меня.
— Это он вам так написал? — спросила она.
— Написал, — сказала я.
— Вам все дадут...

И действительно, мне моментально предоставили все, что я просила, и даже спросили, в чем еще нуждаюсь.

Я потом поняла, в чем было дело: леоновская записка не просто давала разрешение, она ведь начиналась словом «Прошу...», и это относилось не только к тому, чтобы мне предоставили необходимое, но и к тому, чтобы оказали содействие.

Где-то в директорском архиве она, очевидно, хранится и теперь.

* * *

За долгие годы наших встреч Леонид Леонов рассказывал о работе над отдельными произведениями. Для примера сошлюсь на его рассказ о некоторых моментах в его работе над романом «Дорога на Океан».

Леонов особенно подчеркнул уже высказывавшуюся им мысль о том, что в основу вещи должна быть заложена объединяющая идея. А эта общая идея, мелодия, направленность вещи, добавил он, может быть выражена и графически. Чертеж должен быть простой — при всей сложности самой вещи. Работая над произведениями, Леонид Максимович вычерчивал для себя их графическое выражение. Это — графическая идея вещи. Начальный чертеж, вместе с тем — это формула первого толчка. Это — костяк, он потом обрастает мясом, мускулами. Первый чертеж — как заклятие, как пароль, как завет.

Чертеж «Дороги на Океан» Леонов показывал Горькому в Италии в 1931 году. Тогда и конкретнойтемы «Дороги» еще не было. Речь шла о замысле композиции в будущем романе, и Леонид Леонов высказал такую мысль: если наши потомки — комментарии к нам, то мы — комментарии к потомкам; те и другие могут быть помещены под строкой (то есть в конце страницы — под чертой).

Сегодня, в настоящем, мы боремся, созидаем, изнемогаем, умираем. И все это — для будущего, которого еще нет. Мы формируем будущее, а будущее делает нас. Внизу, под стрелой отклонения, — комментарии к будущему. Здесь определяется, сказал Леонов, главная тема: все дороги, которые ведут вперед, ведут в одно место — в будущее. Но это надо понимать и иначе — как дорогу к смерти, в вечность.

Потом комментарии начинают нас «выпирать». И вот уже мы, наше настоящее, на исходе, а комментарии занимают все большее место. Если перевернуть чертеж, то прежние комментарии займут основное место (это будущее, ставшее настоящим), а мы окажемся комментариями к нему.

Это промелькнувшее в голове архитектурное соображение, говорил Леонов, — как рисунок на полях. Но эта композиция, вычерченная писателем, предусматривала комментарии в самом тексте произведения.

Когда был сделан роман, к автору приехал Щербаков, попросил рукопись почитать. Долго держал. Потом, прочитав, предложил все комментарии включить в основной текст. Он сказал, что это не только его мнение, но и других. Даже намекнул, что это мнение Сталина. Леонов ответил: «Не могу». Вышел роман очень маленьким тиражом. Леонов добавил: «Как только вышел — лупили меня, били мне физиономию весьма сильно. Заявляли: как, мол, так — дорога работала плохо, пришел Курилов — и опять плохо?! Не поняли романа. В нем иной смысл».

Леонид Леонов дальше вспоминал, что на некоторые вещи надоумил его давний знакомый — член партии, солдат первой мировой войны, опытный руководитель Иван Федорович Кучмин. В годы арестов он потом погиб из-за ложного доноса. А был он председателем Московского облисполкома, потом стал начальником политотдела Казанской железной дороги. Однажды Леонов проехал с ним по железной дороге до самого океана. Но дорога на Океан в романе — это не только путь до океана, а путь жизни, судьбы, дорога в будущее. Поэтому и пишется с большой буквы.

Когда началась реабилитация, жена Ивана Федоровича, учительница, обратилась за поддержкой к Леонову, и он написал о том, каким был этот человек, и о том, что он взят как прототип для Курилова. Леонид Максимович тут же уточнил в беседе: конечно, прямым прототипом Курилова он не был. Курилов — философ, а с Кучминым они не говорили о будущем. Кучмин определил собою должность, помог выяснению его должностных параметров. Кучмин был лишь частично вписан в облик героя, уже замысленного автором. И фигура эта умножена, возведена в степень.

Писатель далее добавлял: «И сейчас немало людей, состоящих из должности, оклада, партбилета, дачи, машины и т.п. А если отнять все это? Курилова я взял и «раздел», решил снять с него весь «орнаментум»: положение, славу, здоровье, средства и возможности. Сколько ему цена без всего — без номенклатуры, без машины, без положения. Но он — остался человеком. Мы с ним видим будущее, владеем будущим».

В романе «Дорога на Океан», говорил Леонов, Океан представлен в разных ипостасях: 1) как место, где хочется побывать, как маршрут желаний; 2) как дальняя политическая цель; 3) как будущее; 4) как вечность, куда все вливается. Вот такая расшифровка была в авторском замысле. И в романе — скрыто, конечно, — она есть.

Курилов был молод, продолжал писатель, мечтал о путешествии за океан, о многом другом. Но ничего этого не было в его жизни. Одна жизнь — та, которой он живет, а другая — его ненаписанная биография. И такие ненаписанные биографии у всех у нас есть... Следует заметить, что его мировоззрение — поначалу коммунистическое — не остается одинаковым на протяжении всего романа. Он уже иначе думает о сущности цивилизации, о том, что истина непознаваема. Курилов — атеист, но перед смертью он косвенно подумал кое о чем иначе, чем прежде. Сказку о белом слоне он рассказывает Зямке именно перед смертью и выражает в ней свою концепцию жизни. Но образ белого слона вплетается в романе и в его собственную судьбу. Стал бы он рассказывать эту историю, если бы был здоров? Образ белого слона сложился в сознании Курилова не только в силу его миропонимания, определенной направленности его раздумий, но и в силу определенных обстоятельств жизни.

Мы не знаем, не можем знать последние мысли Курилова, но ясно одно: умирая, Курилов многое понял. Болезнь обостряет его восприятие, открывает ему глаза на окружающее. Он видит теперь, по словам писателя, и за предметом и перед предметом. Фокусное расстояние смещается. Он теперь видит людей, события действительными. Леонид Леонов сказал далее: «Мне особенно интересно, как думал Курилов обо всем перед смертью. Смерть — это высший момент познания. В канун смерти, перед лицом смерти человек видит все с большей отчетливостью и оценивает более трезво. Для Курилова, который не верит в бессмертие души, — это особо.
— А автор — верит?
— А-а-а, это — секрет. Это — гораздо сложнее, чем атеизм и чем загробная жизнь по церковному догмату... Вера — это дар. Вера исключает логику. А почему я должен доказывать?.. Человек не только носитель разума, но и носитель судьбы...
— А фамилия Курилова, — спросила я, — не от географического названия «Курилы» — дальней части нашей земли на востоке, в направлении к океану?
— Нет, здесь другое. Фамилия найдена точно, но не по смыслу, а по звучанию. Именно так я нахожу фамилии для своих героев.
— Некоторые исследователи писали о том, что в Курилове немалое сходство с Горьким: высокий рост, ум, оканье, многое в характере и даже — болезнь.
— С Горьким здесь сходства нет. Другое дело — образ Председателя Океана в главе, где встречают первых героев космоса. При его создании намеренно подчеркивал сходство с Горьким».

Леонид Леонов заговорил о том, что процесс творчества — это маниакальное заболевание: все, что происходит с героем, воспроизводишь как собственные горести.

Темы, проблемы, перспективы

В одно из посещений Л. Леонова в середине семидесятых я сразу заметила, что он больше обычного сосредоточен, именно — на какой-то определенной мысли. Пройдя в кабинет, я нарочно прежде всего посмотрела на книги в шкафу у двери, умышленно выдерживая паузу, чтобы он сам начал разговор и чтобы почувствовать, что его волновало. Однако когда мы сели, Леонид Максимович все-таки начал разговор обо мне, о моей работе. И тогда я, ответив на его вопросы, сказала:
— Леонид Максимович, не спрашиваю пока ни о чем конкретном. Мне важно услышать, что вы сами хотели бы сказать, на ваш взгляд, самого важного о своей творческой работе?
— Вы говорите — самого важного?

И словно бы продолжая разговор о моих интересах и моей работе по его творчеству, он вдруг выделил инте¬ресную мысль: вот, мол, как следовало бы делать работу.
— Предположим, вы не знаете писателя, но имеются налицо вещи, которые он написал. То, что он описал, — это главные куски его жизни и являются результатом чего-то глубоко пережитого. Можно ли по ним проследить главную биографию автора? Не факты жизни, а именно духовную биографию. Это — пунктир его личности, и, может быть, он важнее, чем биография каких-то фактов его жизни. Произведение фактически является духовной биографией автора, где сконцентрированы все главные мысли его духовного бытия на данный момент.

Духовную биографию писателя можно проследить по его персонажам. И по таким, как Фирсов, и по таким, например, как Буланин. У писателей той категории, к которой я принадлежу, все персонажи — это поперечное сечение автора. Даже Чикилев. Все, что выходит из-под пера автора, проходит через определенный фильтр его сущности, его «я». Фильтр в форме ромба пропускает проволоку, глину, а в результате все имеет одинаковое сечение. Так и в творческой работе.

Конечно, автор всю жизнь пишет одну книгу — книгу с себя. Он смотрит в мир сквозь свою личность — и не может иначе. Более или менее значительный писатель всегда образуется лишь в том случае, если имеет свою собственную проблему, которая в его творчестве — как ядро. Куда он ни идет, она тащится за ним. Но именно по этой «тени» и узнают личность художника.

Во время последующих бесед Л. Леонов развивал эту мысль дальше, все более углубляя. Неоднократно отмечая, что он принадлежит к мыслительной литературе, Леонид Максимович все чаше и отчетливее выделял определение: единая мыслительная система отдельного произведения, как и всего творчества в целом. Он, например, говорил: «Каждый значительный художник — это проблема. Он сам источник противоречий, укомплектованных внутри и образующих определенную мыслительную систему. И вот портрет этой системы — написать. И все произведения его служат материалом для прослеживания его системы. Будут важны и его минусы, его промахи. Все они имеют причины — психологические, нравственные, вследствие чего они появились. Тогда образуется портрет личности».

Прошло какое-то время после нашего разговора о мыслительной системе в творчестве писателя. Мне хотелось услышать от Л. Леонова, каковы в таком случае его композиционные принципы, как именно в процессе творчества постепенно строится само произведение как часть общей мыслительной системы. Помню, ранней осенью мы сидели в его кабинете в Переделкине. Было солнечно и тихо. За окнами кабинета чуть слышно шелестела листва. После некоторых вопросов Леонида Максимовича о жизни в Калуге я спросила его о том, что меня интересовало. Привожу его ответ по своим записям.
— Я всегда исходил из композиции мыслительной, логической. У меня нет конкретного плана к произведению, а есть логика развития сюжета, логика главы, логика всего романа. Произведение — как живой организм. В нем есть свои артерии, основные точки, мосты — из одного места романа в другое. Они меня успокаивают относительно прочности произведения. Такая связь — это координата (она может быть и кривая), которая проходит через весь роман. Соответствие координат делает равновесным состояние самого изображения. Необходимо, чтобы все линии — мыслительная, образная, композиционная — работали во имя одной цели, сообща тащили эту колымагу. Это для меня железные законы, которых я всегда придерживался. Иногда вещь готова, а уходит год и более на то, чтобы перекомпоновать ее.

В одной из последующих бесед, развивая ту же мысль, Л. Леонов говорил о том, что все произведение должно быть таким: если его распустить как свитер, то нитка должна быть одна, хотя узлы могут быть. Оно должно быть сделано словно бы одним голосом, хотя голос этот может быть и громким и тихим, говорится может и нараспев и речитативом. Писатель может строить произведение в этой системе, а может и в другой. Главное, чтобы все координаты и все точки соответствовали друг другу.

Леонов сказал при этом, что всякий организм художественный живуч в той степени, насколько прочно он построен. А прочность зависит от внутренней гармонии образующих линий. А чем больше линий — сосудистых соединений — тем тоньше работа. Обучить этому нельзя. Это делается на глаз... Это и есть талант. Правильно говорится: «В искусстве можно как угодно, лишь бы хорошо». Авторы различаются между собою. Много таких, что делят повествование на квадратики, и герой переходит из одного квадратика в другой (родился, учился и так далее). Такие писатели пишут: книга первая, книга вторая, книга третья. Л. Леонов подчеркнул, что сам он принадлежит к другим. Руководящим принципом должна быть не биография, а идея, мысль. Поэтому смерть героя может быть показана в середине произведения.

В композицию укладывается идея — вот что главное. Эта, пока еще неясная идея, словно навязчивая мелодия, тревожит, звучит в голове. Леонов как-то уже писал о том, что избавиться от нее нельзя, пока не заколотишь в книгу.

Комплекс мечтания (личного, общественного) и разбег истории — это и есть тема. Кроме основной темы, каждый день выделяются какие-то боковые. Как в музыке, пьеса исполняется на флейте и вдруг слышится рядом — на кларнете. И все это — словно четкая, ясная запись — не пропадает, остается в мозгу. Чем тоньше автор, тем больше трудностей в этой оркестровке. Л. Леонов добапил: для простенького автора — велосипед, для тонкого — галактика.

Каждая тема требует абсолютного подчинения ей, абсолютной власти над всеми сквозными линиями, как над звучанием инструментов в оркестре. Как и в музыке, своя внутренняя структура должна быть и в художественном произведении. Един сию темы, внутренняя разметка, разные вариации главной мелодии — все должно быть в единой тональности.

При этом, отметил Леонов, всегда следует обращать внимание на запев в романе. Это — музыкальный ключ. Он дает импульс, толчок, как камертон. Само слово «мелодия» в терминологии Леонова — это обозначение стихийно возникшей мысли как начального момента для развития какой-либо темы, какого-то конкретного образа. С возникновения и развития такой «мелодии» и начинается у Леонова работа над произведением. По словам писателя, он прежде всего ощущает «ту начальную, неуловимую словами», неотвязную мелодию, с которой у него всегда начинается работа над новым произведением. И, вероятно, поэтому у писателя постепенно сложилось и художественно оформилось образное словосочетание «мелодия судьбы» — как символическое обозначение жизненного пути героя, мотивов его поступков и духовного развития. В беседах мы не раз касались этого вопроса, и, в частности, Леонид Максимович говорил:
— Мысль возникает, как стихийная мелодия. Иду по улице, смотрю: живут люди, у каждого свои радости и беды, и все это — сцеплено. Можно рассматривать жизнь человека в смысле философском, в плане оправданности его жизни на земле. Но меня интересует мелодия самой вещи, а не философское звучание, которое приходит позже. Меня увлекает уравнение человеческой судьбы. Хочется понять математику отношений людей, она всег¬да увлекательна. Меня интересует химия человеческих эмоций, переживаний. Надежда, разочарование, надрывно сложные психические молекулы. Интересно посмотреть, как они сцеплены. А из этих молекул рождается жизнь, история.

В мелодии судьбы человека, говорил Леонов, и прослеживается развитие тех сложных психических молекул, из которых и рождается жизнь, — также, как из каждой простой мелодии, повторенной многократно и в вариациях, рождается симфония...

Леонид Максимович еще много и взволнованно говорил по этому и другим вопросам. Запомнилось его восклицание в конце беседы:
— Видите, как я с вами воспрянул!..

* * *

Меня интересовал вопрос о принципах живописной композиции в романе «Скутаревский», поэтому я однажды заговорила с Леонидом Максимовичем о Питере Брейгеле, о том, что, по признанию писателя, «зародышем этого романа послужила картина Брейгеля «Охотники» (правда, против слова «зародыш» он категорически возражал: слово неправильно перевели).

Леонид Максимович сказал, что очень трудно определить волокна этой тяги, этой начальной мелодии. Он весь всегда в своей работе исходил из композиции живописной. Ведь кроме простой логики есть композиция пятен, это — равновесность в изображении, в раскрытии темы. И важна именно гармония пятен, чтобы их последовательность не разрушала впечатления, а работала на главное дело. Живописная композиция — это соответствие точек, правильная разметка их. Она требует единства всех линий — мыслительной, образной, композиционной.

Леонид Леонов сказал, что Питер Брейгель-старший — великолепный рисовальщик, мыслитель, компонист (в смысле композиции), с каким-то задним планом мечтаний. Он никогда не гнался за торжественной тематикой, он умел искать чудо в повседневности. Для писателя на его холстах оживает эпоха. Чуть позже, в письме ко мне, Леонид Максимович писал: «Из «Охотников» Брейгеля, из других его работ с гигантскими задними планами, где можно бродить часами, я брал скорее ту начальную, неуловимую словами, неотвязную, как болезнь, пленительную мелодию, с которой у меня всегда начинается новое произведение. Что касается композиции, то мне всегда, непонятным образом, сродни было свойственное ему размещение живописного материала».

<п>А в упомянутой ранее беседе Леонид Леонов продолжал: отметил, что на холсте «Охотники на снегу» есть важные детали. Это — четко закрученный хвост у собаки; (как штифелем врезан. Страшная энергия в нем, особенно на фоне тихого покоя зимнего вечера. В такой детали вдруг прорывается авторское настроение, авторский темперамент. Важная деталь — птица в пустынном небе. Положение ее фигуры и размах крыльев точно соотнесены с основными композиционными линиями. Уберите птицу — и все пропадет.

На холсте, говорил Леонов, такие уютные зимние сумерки. Очень впечатляет весь сумеречный фон картины. Выразительно переданы тяга к очагу, к теплу. Поступь охотников неровная. Подразумевается снежный провал иод ногой.

Ощущается подспудное, внутреннее течение картины. На холсте — поразительные дали. В изображении отдаленного — та же конкретность, четкость. Леонид Максимович отметил, что постоянно чувствует какой-то интимный разговор с автором картины. Дружеский, интимный разговор, словно бы с современником, с глазу на глаз, знаками, паролями.

Писатель заявил, что любит все холсты Брейгеля. Вот — «Гриумф смерти» — великолепный. На холсте мертвецы идут, весь инструментарий смерти — и не противно. Важно эпическое звучание.

Я сказала, что в романе «Скутаревский», как и в «Охотниках» Брейгеля, тоже хорошо ощутима «торжественная сумеречная силуэтность». (Особенно при воспроизведении картины «Лыжники».) Потом заговорила o силуэтности портретной характеристики в романе. Леонид Максимович сказал, что значит, так оно и есть. Говорила и о том, что такие особенности живописного полотна, как «изломанная диагональ» или композиционное «противостояние», используются в романе как один из исходных моментов в воспроизведении духовного роста героев. Леонид Максимович слушал очень внимательно и ответил, что, наверное, так оно и может восприниматься.

Я спросила Леонида Максимовича:
— Говоря об образе Скутаревского на сцене, вы отмечали как положительное, что артист передал «неожиданные вспышки» в характере героя. Почему?
— Имелись в виду особенности характера профессора Скутаревского, бурного, пылкого. Гениальный человек, по в мировоззрении многое ломается. Он рвется из тисков, хочет вырваться из той среды, тех условий. Бьется, мечется, стремится. Он весь в порыве. И с окружающими людьми порой несдержан. Очень эмоционален.
— В одном интервью вы говорили, что участвовали в охоте, как это описано в «Скутаревском».Где это происходило?
— Охота на лису действительно была. Я тоже промазал. Лиса — такая нарядная, красивая, распушила яркий хвост. Я был так доволен, что промазал! Было это где-то под Москвой. Незадолго до того, как писал «Скутаревского». Примерно в 28—29-м годах.

...Однажды я спросила:
— Леонид Максимович, покажите мне зарубежные издания ваших книг.
— А-а, пожалуйста... Вот — целый шкаф.

Пока я рассматривала книги, Леонид Максимович принес табурет, на который поразительно легко поднялся, достал сверху две книги и вручил мне. Потом пошел с ними в кабинет, чтобы поставить автографы. Пока я одевалась, он так ловко, даже изящно упаковал их. Даже оклеил концы бумаги, чтобы не разворачивалась. Сам он был оживлен, энергичен, добрая улыбка светилась в его глазах. Мне было приятно, что однажды Леонид Максимович с удовлетворением отметил, что у нас «сложились хорошие полуделовые отношения».

* * *

Еще в сентябре 1976 года Леонид Леонов выразил желание ознакомиться с перечнем глав моей работы. Он внимательно всматривался в их формулировки, исправил в одном месте слово «зачин» на «запев», потом спросил:
— Где у меня сказано: «...с помощью маленьких, на один глоток, сказаний»?
— В «Слове о Толстом», — говорю.
— Хорошо сказано!

И тут неожиданно предложил:
— А хотите, я вам сделаю подарок? Могу сказать, что в новом романе будет много насчет «блестинки в глазу». Поэтому вы можете уже теперь, в порядке предвидения, как бы предположить, что мельком оброненное Фирсовым слово о «блестинке» как-нибудь непременно отзовется в будущем, в новой книге Леонова. И может быть, в этом смысле и надо рассматривать тезис о человеке без орнаментума». И «блестанка» и изображение человека без «орнаментума» помогают рассмотреть его изнутри...

После небольшой паузы Леонид Максимович добавил:
—Возраст заставляет торопиться... Слишком много вложено в новый роман — нужно закончить.

...Теперь текст романа «Пирамида» известен читателям. А в те годы, о которых идет речь, очень хотелось хотя бы немного узнать о том, как шло дальнейшее развитие основных леоновских тем и проблем. Я пыталась иногда кое-что для себя уяснить:
— Будет ли образ автора в новом романе? Как повествователь или как действующее лицо?
— Такой образ в новом романе есть. Здесь автор участвует как собеседник. Ведь все в жизни меняется: и все, что нас окружает, и то, чем мы живем, и наше представление о многом. С учетом этого и надо смотреть на литературного героя.

Иногда Л. Леонов сам начинал говорить о новом романе:
— Пишу трудную вешь... Там у меня дьявол. В его высказываниях должна быть глубокая мудрость, но — нельзя. Он — антипод Богу. Я делаю его речь сложной, трудной для понимания. Это — проявление его высокомерия.

Говорил писатель и о вставных фрагментах. Особенно подчеркнул мысль о том, что это — авторский поворот в решении важной проблемы. Сказал, что видит такие веши впереди! И сказать нельзя и не говорить — нехорошо по отношению к своему народу.

Я попросила Леонида Максимовича:
— В беседе с Валентином Архиповичем Ковалевым вы говорили о том, что в новом романе даются ответы на вопросы, которые возникли в предшествующих вещах. Скажите конкретнее.
— Сегодня человечество немного запуталось. Думаем: что же мы — молодое человечество или старое? Правильно мы прожили или нет? Могут быть разные решения- — и оптимистические и пессимистические. Но важна какая-нибудь концепция, непременно логически стройная. Люди ждут: дайте какую-нибудь концепцию — с социалистическим ли, с религиозным ли мировоззрением, но чтобы была сытность душе.

Полагаю, что у меня в новом романе можно будет найти такую концепцию, которая поможет жить. В «Мироздании по Дымкову» говорится: «В земных печалях та лишь и предоставлена нам крохотная утеха, чтобы, на необъятной карте сущего найдя исчезающую точку, шепнуть себе: «Здесь со своею болью обитаю я». Если человек определяет для себя эту точку, тогда ему видно, что было позади и что будет впереди. Я вижу это — и тогда мне не больно. Понимаю, что исторически я должен сгореть, чтобы возродиться. Эта потребность у людей естественна — увидеть такую точку. Я верю, что возникнет религиозно напряженная пора с большим уклоном в веру.

Это было сказано еще в 1979 году, до того, как произошел значительный поворот в нашей жизни, и я попросила Леонида Максимовича разъяснить эту мысль. Он сказал:
— Двадцать первый век будет веком напряженных идейных исканий. Он будет характеризоваться большим увеличением акций религиозной веры. Подоспеют и критические события в жизни. Мы сейчас пресыщены всем, а в годы катаклизмов, потрясений, человек ищет, на чем укрепить дух свой. В такие периоды — тяготение к вере. И это будет.

Еще раньше, в беседе 1972 года, когда я заговорила о раздумьях Курилова при чтении истории религий и о сказке о Белом слоне — Боге, Леонид Максимович, в частности, сказал:
— Бог — самая крупная купюра мышления. Бог — как мерка. Это — труднейшая величина в философии, умноженная на бесконечность. То, что скажет человек о Боге — это портрет самого человека. Для одного Бог — природа, для другого — человек, для третьего — жизнь. Представление о Боге — это представление о крупных идеях. И наука сегодня подбирается к тому, где начинается открытие какой-то непонятной сущности. Прежде всего — непонятность макромира. Если физика микромира другая, чем физика моего бытия, то почему не представить иную физику в макромире? Мы живем на переломе микро- и макромиров. Наблюдаемый нами мир в сотнях вариантов может быть представлен...

...Примерно через год после смерти Татьяны Михайловны, в августе 1980 года, Леонид Максимович во время беседы говорил: «Татьяна Михайловна знала всю новую рукопись, помогала мне. Я сказал ей перед смертью: «Фактически я писал все это именно тебе одной». Она отметила: «Спасибо». Это было за пять дней до ее смерти».

Роман Леонида Леонова «Пирамида» — одно из величайших произведений XX века. А если взять лишь нынешнее время, то — самое великое. К сожалению, оно еще не оценено должным образом, не отмечено ни Российской, ни Нобелевской премиями. Можетбыть, к 100-летию со дня рождения писателя это и будет сделано?

Был важный момент в моих взаимоотношениях с Леонидом Максимовичем. Все началось с телеграммы, вошедшей в мою жизнь 16 апреля 1980 года: «Пожалуйста срочно позвоните мне Леонов» По телефону он сказал: «Есть одна идея. Но для этого необходимо присутствие еще одного человека». Когда мы договорились о времени моего приезда, он добавил: «Ну... в добрый путь!»

Другим человеком, присутствие которого при нашем разговоре считалось необходимым, был Михаил Борисович Храпченко. Едва нас представили, сн сразу сказал:
— Рад был узнать, что вы работаете над диссертацией по Леонову.
Леонид Максимович сказал, что я читаю специальный курс по его творчеству.
— Сколько часов? — поинтересовался Михаил Борисович.
— Пятьдесят.
— О, это двадцать пять лекций!

Разговор зашел о спецкурсе, о работе в нем студентов, об их интересе к творчеству Леонида Леонова. И вот — он перешел к тому, ради чего собрались.

Заметно волнуясь, Леонид Максимович начал говорить о том, что у каждого художника есть то главное произведедение, к которому он идет долгие годы и в котором он должен высказать все самое существенное. Это как бы книга итогов. Свой новый роман он начал писать давно, еще с конца тридцатых годов. За годы работы, за десятилетия было много наслоений, различных вариантов одних и тех же глав, эпизодов. Накопился очень большой рукописный архив. Состояние здоровья сейчас такое, что разобраться в этом очень трудно. Нужен помощник, который разобрал бы весь этот материал, сопоставил варианты, нашел сходные места, вставки. Нужен человек, который хорошо знает все его творчество. Говоря это, Леонид Максимович смотрел мне в лицо, прямо в глаза.
— Я долго обдумывал, искал... Мне ведь нельзя ошибиться... Я решил обратиться к вам. Я знаю, как вы ко мне относитесь.

Дальше Леонид Максимович похвально отозвался о моем понимании его произведений, о том, как я чувствую его прозу и т.п.
— Работа здесь требуется глубоко творческая, — вступил в разговор Михаил Борисович. — Нужно так войти во все, чтобы творчески работать вместе с Леонидом Максимовичем, помогать выбирать лучшие варианты, находить места для вставок и тому подобное... Это работа надолго. Только прочитать всю рукопись, разобраться в ней потребуется полгода. Вот видите — ящик. Таких несколько с бумагами. Вчерне роман уже написан. Я читал его. Не скажу, что абсолютно во всем согласен с автором (а это так и должно быть, это и интересно), но это крупнейшая вещь. Нужно, чтобы она непременно была завершена.
— Я уж думал было, — сказал Л. Леонов, — так дать в печать: основной текст черновика и — варианты, вставки.
— Ну, нет! Это пойдет для академического издания, а сейчас нужно дать читателю законченный роман.

Конечно, я ответила согласием на это предложение Леонида Максимовича!.. Поблагодарила, что он остановил свой выбор на мне, сказала, что понимаю всю ответственность предложенной работы и сделаю все, чтобы оправдать это доверие. Я счастлива, что могу быть полезной для Леонида Максимовича.
— Но ведь это интересно и для вас самой, — вставил Храпченко.
— Конечно! Очень интересно.
— Хотел было сам взяться, — продолжал Храпченко, — да столько разных дел! А тут — надо отрешиться ото всего.

Разговор еще долго продолжался — сначала в кабинете, потом в столовой, где присоединилась к нам дочь Леонида Максимовича Наталья Леонидовна, его основная помощница после смерти Татьяны Михайловны и внешне — очень похожая на нее.

О многом был разговор в столовой, но больше всего — о болгарской ясновидящей Ванге. Рассказывалось о многих интересных случаях: о том, например, как она указала местонахождение потерянного портфеля с важными государственными бумагами, о том, как помогла найти коробки с лентами только что отснятого и особенно дорогого по стоимости фильма. («Ищите не на втором, а на четвертом этаже»; оказалось, не те наклейки сделали.) Рассказали о Зое Богуславской, которая всегда была человеком принципиальным и твердо не верящим в то, что говорили о Ванге. Но после поездки к Ванге она была потрясена, поражена: Ванга сказала ей такую вешь, которую кроме нее самой никто знать не мог.

— А вы — верите? — быстро спросил Леонид Максимович, обращаясь ко мне. Я чуть было замялась, но ответила утвердительно.
— Не торопитесь, не торопитесь соглашаться, — сказал Михаил Борисович — Это еще не осмыслено, не понято. Как все это объяснить?
— А нужно ли объяснять? — сказал Леонид Максимович и добавил, обращаясь ко мне: — Ее однажды спросили. как она все узнает. И знаете, что она ответила? И как здорово сказала! Она ответила вопросом на вопрос: «А вы можете объяснить, как именно вы видите глазом?» Ну, как сказано!

Леонид Максимович рассказал и о том, как по совету Ванги они возили горсть земли с могилы Татьяны Михайловны. Ванга потом о многом говорила. Например, о том, что нельзя было выбрасывать большой комнатный цветок, который та любила, и т.д.

Когда Леонид Максимович пошел проводить М.Б. Храпченко, Наталья Леонидовна с удовлетворением отметила: «Теперь отец хоть начнет работать». Леонид Максимович возвратился, и мы втроем долго обсуждали все о предстоящей работе: когда начинать, как все организовать, и прочее. Пришли к мысли, что мне нужно теперь же увольняться из института, и с 1 июня, к моменту возвращения Леонида Максимовича из санатория, приступить к работе. Будет решаться вопрос и о жилье для меня как литературного секретаря Леонида Леонова.

...Потом Леонид Максимович уехал в санаторий, и я не слышала его голоса ровно месяц. Он возвратился, и его снова положили в больницу. Позвонила ему туда, чтобы узнать, как он. Голос бодрый. Надеется, что на пот раз обойдется без операции.

После больницы Леонид Максимович сам позвонил мне, сказал, что наш разговор о работе остается в силе, но придется подождать до осени. Врачи настойчиво рекомендуют ему спокойный летний отдых. В конце разговора добавил: «Звоните, звоните. Не забывайте!»

В середине июля по телефону Леонид Максимович сказал: «Был у врачей. Предстоит операция... в горле. Как у ораторов бывает. Говорят, что это несложно... Как у вас?» В августе, после Олимпиады, была новая встреча, но работа так и не началась...

...В тот августовский день я привезла Леониду Максимовичу журнал «Филологические науки» со своей статьей о «Скутаревском». Он просматривал статью, листал весь журнал, интересовался, сколько номеров в год, какой тираж.

Мы сидели за столом почти рядом: так пригласил меня сесть он сам. Леонид Максимович стал внимательно просматривать мою статью и вдруг, еще больше повернувшись ко мне, стал пристально смотреть мне в глаза. Был он без очков. Я впервые так близко видела его глаза — серые, чуть зеленоватые, очень выразительные и удивительно молодые. Его взгляд завораживал и притягивал, что-то внушал и о чем-то вопрошал. Я открыто и прямо и (как мне казалось потом) смело смотрела в его глаза. Этот «поединок взглядов» продолжался немалое время. С очень маленькими перерывами — повторялся трижды. Это было счастьем — так близко смотреть в его глаза... Его взгляд, поначалу почти строгий, все более теплел, и я ошущала его уже не только собстаенными глазами, но — будто бы всем своим существом. У меня сложилось впечатление, что эти минуты хоть немного, но словно бы в чем-то сблизили нас.

Чуть позже Леонид Максимович вдруг сказал, открыв передо мною ладонь:
— Вот на руке две линии — отметины: смерть жены и болезнь.

Я встала, взяла его руку в свою: да, четко выделялись две глубокие бороздки, пересекающие «линию жизни». Но после них «линия жизни» была длинной и ровной. Сказала об этом ему, а он в ответ:
— Увидим, увидим...
— А Ван га ничего не говорила вам о долгой жизни?
— Об этом ничего не говорила. Она спросила, есть ли уже такой-то возраст. А он — есть... Это меня настораживает.

Но даже эта часть разговора не изменила его хорошего настроения.

А для меня еще радость — то, как он меня тогда угощал! Леонид Максимович всегда гостеприимен, но тогда это было особенным — и во время обеда и во время вечернего чая. Оживленный, едка заметно, как бы про себя улыбающийся, он все ставил и ставил передо мною коробки конфет и печенья, домашние пирожки и фрукты. Его домработница Наталья Алексеевна просто изумилась и радостно воскликнула: «Леонид Максимович, давно я вас таким не видела!» А его собственный взгляд излучал в те минуты радушие и тепло...

Осенью Леонид Максимович ездил в Болгарию. Поездка была насыщенной: и международная встреча писателей, и съезд писателей Болгарии, на который он был приглашен. Ездил Леонид Максимович с дочерью Натальей Леонидовной. Вместе с нею побывал у ясновидящей Ванги. У Ванги он бывал и прежде, как отмечалось ранее, немало рассказывал об этом. Но на этот раз речь там шла именно о новом романе.

После поездки, во время нашей беседы в начале ноября, он рассказал об этом:
— Ванга сказала мне: «Хочешь остаться в литературе не только на том уровне, которого достиг, но и на уровне нового романа. Но это трудно...» Вы понимаете, как сказала! Умная. Слепая, неграмотная женщина. Она добавила: «Знаю, что очень одинок». О моей работе над новым романом сказала потрясающую вешь: сказала, что сделать все смогу только сам. Иначе — просто катастрофа. Она говорила: «Бог дал тебе такую способность — и сделай все сам...» И знаете, какой срок определила? Когда я спросил, долго ли я буду завершать роман, она сделала вот так (Леонид Максимович приподнял кисти рук с широко разведенными пальцами): десять лет!... Вы понимаете? И только сам должен сделать все!..
— Что ж... она права: у вас особое видение, особый склад мышления... — заговорила я. Но известие это подействовало на меня оглушающе: значит, помощника в работе брать не будет.

Словно чувствуя мое состояние, Леонид Максимович быстро перевел разговор на другое. Потом пригласил в столовую. На столе было много разных угощений, лакомств. Особенно выделялись южные фрукты, вероятно, привезенные из Болгарии. Леонид Максимович на несколько минут вышел в кабинет, возвратился с романом «Вор» и вручил его мне. У меня уже было немало подаренных им книг с его дарственными надписями, но каждая новая — большая радость. На титульном листе было написано: «Галине Ивановне Платошкиной в знак уважения и благодарности за внимание к моим книгам. 5.11.1980 г. Леонид Леонов».

— Огромное спасибо, Леонид Максимович за книгу и за надпись. Но для себя мысленно вставлю еще «и ко мне». Можно добавлять это мысленно? Он улыбнулся.
— Пожалуйста, пожалуйста.

Когда я собралась уходить, сказала, что, если ему понадобится хотя бы временная помощь, — я все сделаю, он может на меня положиться. Внимательно глядя мне в лицо и едва заметно улыбаясь, он приветливо говорил: «Конечно, конечно», и утвердительно кивал: «Звоните и приезжайте».

* * *

Разговор о готовящемся переиздании собрания сочинений Леонида Леонова зашел во время беседы в декабре 1980 года. Леонид Максимович спросил, есть ли у меня собрание его сочинений. Ответила, что предыдущее — есть, а новое приобрести будет трудно, так как теперь наш центральный книжный магазин «разыгрывает» такие издания по лотерее.
— Не беспокойтесь, подписка вам будет.

Леонид Максимович заговорил о том, что теперь можно было бы включить статьи, которые прежде не выходили. Татьяна Михайловна собирала все публикации, все это где-то в ее архиве. Сейчас сразу трудно во всем разобраться. Я предложила прислать ему перечень всех его статей с указанием места и времени публикаций.
— Хорошо бы, — ответил он.

В тот же день я попросила Леонида Максимовича подарить мне его портрет.
— А-а, фотографию? — он оживился, порывисто встал. — Где-то была. — Принес на выбор множество снимков. На облюбованном мною увеличенном портрете сделал дарственную надпись.
— Огромное спасибо! Хороший портрет.
— Конечно — молодой.
— Нет, не поэтому. Нет очков, и видны глаза.
— Ну-ну.

Я попросила Леонида Максимовича сделать так, чтобы и новое издание его сочинений открывалось томом с портретом, где очки не закрывают глаза. Впоследствии рада была, что так и получилось.

Позднее, в январе, я отослала Л. Леонову папку, содержащую картотеку его статей разных лет. А еше чуть позже по просьбе Леонида Максимовича привезла ему сами тексты нескольких статей (из «Правды», «Литературной газеты» и другие).

Когда начали выходить в спет тома нового собрания сочинений Леонида Леонова, Николай Стор, его секретарь, передал мне первые два тома красивого подарочного издания. В них была заложена квитанция и на все последующие тома для получения их в Лавке писателей. Первый том тоже имел памятную и дорогую мне дарственную надпись...

В гостях у Леонида Леонова

Это были счастливые недели августа—сентября 1984 года. Об этой моей поездке разговор зашел еще весной. В апреле я была у Леонида Максимовича в Москве, и он заговорил о том, что летом его дочь уезжает к мужу в Африку, где он что-то строит.
— Как я буду один на даче — просто не знаю. Конечно, домработница будет. Но — один...

Он тут же добавил, что хорошо было бы, если бы я пожила там. Потом пришла Наталья Леонидовна, поддержала его. Я, конечно, согласилась... Признаться, я очень волновалась перед этой поездкой. Думаю, волнение мое понятно и вполне естественно.

... И вот жарким днем середины августа я — на знакомой даче, но теперь — с чемоданчиком.

Мне отвели просторную комнату на даче Натальи Леонидовны, что в нескольких шагах отдачи ее отца. Удобная, хорошая комната. С двух сторон — широкие окна, обращенные прямо в сад. Однако в этом помещении я в основном лишь ночевала, а днем лишь забегала ненадолго. Все остальное время проводила то в доме Леонида Максимовича, то в саду.

Леонид Максимович был, как и прежде, очень внимателен, в его голосе, взгляде ощущались тепло, душевность. Его домработницу Наталью Алексеевну, очень много лет прожившую в доме Леоновых, я знала и раньше. Мне было приятно общаться здесь с этой милой, заботливой женщиной.

На даче у Леоновых обычно не нарезали цветов для букетов: живые, то есть на корнях, они благоухали повсюду — и вокруг дома, и на террасе и в самом доме. Но Леонид Максимович, видимо, сделал исключение в честь моего приезда. На обеденном столе перед моим прибором стояли чудесные, нежных оттенков розы! Это было так приятно.

В первый же день Леонид Максимович продиктовал мне десятка полтора телефонных номеров (и все по памяти!) — куда и кому звонить в необходимом случае. В доме был твердо установившийся порядок дня: завтрак в 9 часов, обед — в 14 и ужин — в 20, после прогулки или костра. Место та столом у каждого было свое. У Леонида Максимовича на обеденном столе по левую руку всегда лежали бумага, карандаш и листок телепрограммы. Между дачами Леонида Максимовича и Натальи Леонидовны установлена особая сигнализация, чтобы при необходимости можно было кого-то вызвать.

По утрам и вечерам Леонид Максимович непременно занимался гимнастическими упражнениями. Это, очевидно, одна из причин того, что он всегда, даже в тот год, о котором пишу, то есть в год своего восьмидесятипятилетия, был подтянут, легок и ловок. Когда я приехала на дачу, Леонид Леонов в основном отдыхал после напряженной доработки текста «Мироздания по Дымкову». Вскоре он дал мне почитать обновленный текст этого фрагмента. Пошла к «себе», с волнением держа в руках еще не публиковавшуюся в обновленном виде рукопись Леонова. Жаль, что со мною не было первого варианта для сопоставления, но и без этого сразу почувствовалось, что доработка немалая, многое более расшифровано, уточнено, расширено.

Дверь в кабинет Леонида Максимовича всегда была открыта, даже в его отсутствие на даче. Но без него и переступать порога комнаты было нельзя. Да и сами рукописи, лежавшие на столе, он, уходя, обычно чем-либо накрывал.

Это было счастливое время общения с Леонидом Максимовичем в разные часы и в разных местах: то в столовой, то в его кабинете, то на цветочной террасе, то в саду.

По вечерам мы прогуливались по длинной центральной аллее сада и много разговаривали. Правда, в самый первый вечер он был почему-то грустен и часто переводил разговор на тему смерти: говорил о разных людях, что вот, мол, тот-то и тот-то умерли, что, мол, так-то она умирала и т.п. Но впоследствии подобные разговоры не повторялись.

Во время таких вечерних прогулок Леонид Максимович о многом рассказывал:
— Думаю, что все громадные испытания, которые мы пережили, — и хороший энтузиазм пятилеток, и вера в Сталина, и аресты, и ненависть к фашизму — все это как громаднейшее сырье лежит в душах людей. Это неприкосновенный запас, опыт, это — большое накопление, богатство в душах наших современников.

А использовать это накопление писатель может только — как дать вольфрамовую нить. Литература будущего будет вся посвящена рассмотрению внутренних накоплений человека. Но эту вольфрамовую нить может дать только гениальный художник.
После минутного раздумья Леонов продолжал:
— Вся жизнь автора в том и состоит, что он лезет на Эверест: один километр вверх, двадцать километров вверх — и снова вниз. И почти не удается влезть. Но главное в работе — это попытка влезть. Все годы творчества писатель стремится влезть на Эверест в своей работе...
— По вашим статьям, — как-то сказала я, — о вас нужно говорить не только как о публицисте, но и как о талантливом теоретике литературы.
— Может быть, я это плохо делал, но объем затронутых тем гораздо больше, чем это поднимается сейчас. И решается многое поверхностно... Когда-то Горький писал Роллану, что в романе Леонова «Вор» Чикилев говорит: «Человека, который избавит человечество от мысли, прославит человечество». По словам Горького, это было важно и современно. Но это было еще в 26— 27 годах. В будущем все будет развито... Но люди, которые пишут, — одни из опасения, другие из-за непонимания — это обходят. Обходить это нельзя... Мне необязательно, чтобы похвально писали обо мне. Пусть критика. Но разговор должен идти по существу.

Я поинтересовалась:
— Во время работы бывает ли у вас мысленный разговор, спор с читателем?
— С читателем — нет. Спор идет с героем. А читателю я бы сказал: «Здесь будет большая драма, а вы сидите тихонечко в углу и слушайте!»

...Леонид Максимович постоянно проявлял просто рыцарскую заботливость. Если я допоздна была в его доме, он непременно выходил с фонариком посветить мне и ждал, пока я поднимусь на крыльцо и включу в доме свет. Если шел дождь, он обязательно проверял, не похолодало ли в доме, где я ночую, и не следует ли включить отопление. Не раз предлагал перевести меня и на ночлег в его дом. Но я как-то очень привыкла к «своей» комнате!..

* * *

Леонид Максимович очень переживал из-за сада. Некому ухаживать. Очень многих растений уже нет, и постепенно их все меньше. Был у него и такой сторож, что тайком торговал его редкими растениями. А сейчас — и за оставшимися должного ухода нет.

...Вечером мы хорошо поработали в саду: убирали лишние ветки, бурьян, относили к костру.

А утром я проснулась раньше обычного и потому долго гуляла в саду. Была сильная роса. Цветы, кусты, трава сверкали и, кажется, излучали тепло. Каждый уголок сада по-своему хорош. Какие чудесные растения! На каждом шагу останавливаешься и замираешь в восхищении, в таком волнении что заходится сердце.
В столовой перед завтраком Леонид Максимович, по обыкновению встретив меня приветливо, сразу заговорил о том, что вчера очень расстроился из-за сада.
— Какой он был!.. И сколько труда вложено!.. Я ведь каждое деревце, каждый кустик в лицо узнаю. Помню, как доставал или привозил его, как он рос... Если бы я прославился, могли бы как-то подумать, как-то сохранить. Есть же места — Тарханы, Шахматово... А я работаю в литературе 64 года, и всего один раз поинтересовались, как живу. Ворошилов как-то спросил...

Конечно, я стала говорить о том, что будем ведь потом жалеть об этом, по крупинкам узнавать о саде автора «Русского леса». А в душе была такая боль, что и говорить-то было трудно.

Леонид Максимович заговорил о том, что зимой охранять не только сад, но и дом по-настоящему некому. (Женщина-сторож жила там в специальном домике у ворот, но не очень-то она и охраняла!) Он горестно говорил: «Сожгут... А у меня тут рукописи и тридцать подаренных книг».

...Солнечно и тихо. Каким ласковым теплом даже не озарено, а словно бы насыщено все окружающее. И прежде всего — сад... Гуляя по леоновскому чудесному саду, я обходила разные его участки, уголки и нередко останавливалась у небольшого пруда. За завтраком я сказала Леониду Максимовичу, что сколько ни хожу по саду — все новые и новые, по-своему прекрасные уголки, что сад его — нескончаемо новый.
— Да, планировал... Сейчас все гибнет... У пруда было красиво. Каменная скамейка...
— Там и каменная ваза, огромный кувшин. Есть ведь хороший снимок: вы сидите у этого пруда на каменном сиденье.
— Фотографировала одна англичанка. Потом снимок был на выставке в Ленинграде. Писали, что среди лучших снимков есть фотография писателя Леонова у пруда в запушенном саду.

...Так свежо и тихо. Как это чудесно, когда вместо надоедливых городских шумов — лишь шелест листьев. На деревьях — белки. Они почти ручные, смело прыгают довольно низко. Для них у Леонида Максимовича есть удобная кормушка. А в разных местах сада — кормушки для птиц, и ни одна никогда не пустует. А у самого дома обитает немалое семейство ежей под неусыпным покровительством хозяина.

О птицах, о животных Леонид Леонов говорил всегда тепло, сочувственно. Однажды во время ужина по телевидению шла передача с ипподрома. Показывали скачки. Леонид Максимович задумчиво проговорил:
— Такое красивое животное — лошадь. И столько вынесла она! В России больше всего страдали русская баба, солдатская мать да лошадь. Тянет лошадь сани на полозьях, вот уже по булыжникам идет, ее хлещут, а она стелется, а тянет. И все бьют...

Кроме необозримого разнообразия и богатства деревьев и кустарников, кроме чудесных цветников, меня в саду Леонова восхищали и фрукты. То ли сорта очень хорошие, то ли земля так ухожена, а скорее всего — то и другое, но был чудный и обильный урожай всего. Ягоды спелые, очень крупные, кусты просто усыпаны ими. А яблоки всех сортов — что на вид, что на вкус! Мыс Натальей Алексеевной наварили варенья из крыжовника, черной смородины, черноплодной рябины и яблок, а по просьбе Леонида Максимовича — еще и из дыни.

* * *

Нередко Леонид Максимович отдыхал днем на диване в столовой и о многом говорил:
— В тридцать первом году на квартире у Горького познакомился с английским писателем. Он говорил Горькому о нашей стране: «Как вы любите хвастаться!.. Зачем?» А мы и теперь хвастаемся. И на Западе это видят.
— А сам Горький считал так?
— Никогда этого не слышал от него... До сих пор хвастаемся: вырастили такой-то урожай, а надо — сколько собрали, ведь третья часть остается в поле. Нужны точные цифры. И всегда нужно видеть, как это скажется в будущем. Вот — церкви разрушили, генетику отвергали, много всего наделали. И все хвалимся. Нужна скромность, а скромность должна основываться не только на правильной прикидке к настоящему, а на умении видеть перспективу, как это скажется в будущем.

Леонид Максимович заговорил о том, что мало дорожили тем, что у нас есть, что повсюду бесхозяйственность.
— Раньше энтузиазм был, а сейчас только и говорим о материальной заинтересованности. На этом все и держится.

Потом — об охране природы:
— Маркс говорил, что ничто из природных богатств не принадлежит одному поколению. Оно должно сохраняться от одного поколения к другому. А у нас?.. После выхода «Русского леса» в совнархозе один руководящий работник Гаврилин стучал по столу кулаком: «Леонов не дает нам рубить русский лес. А мы вырубим! Все, все вырубим!!» Ну, как это?

Я сказала, что читала стенограмму обсуждения «Русского леса» в Союзе писателей. Трудно проходило!..
Однажды Леонид Максимович заговорил о трудностях первых лет творчества:
— А сколько было всего в 20-е годы! Течения были странные, непонятные. Творились непонятные веши. Такая была травля нас со стороны РАППа! Мы были как изгои, отверженные — люди, которым лишь разрешили б ы т ь. У всех — ярлыки. Сколько пришлось хлебнуть дряни! Боже мой!
— Я читала в Ленинской библиотеке вашу раннюю статью «Касательно писательского положения». Это — словно крик души!..
— Да-а... Давно не перечитывал. Горький меня спрашивал: «Что вы злитесь на фининспектора? Патент надо брать». Да, патент получает извозчик, кустарь без мотора и — писатель! Придет фининспектор — и надо платить. Скандальная история была!.. Пришел он, описал мебель, поставил клейма. А мебель-то была чужая... Татьяна Михайловна была в ту пору... Тяжелое было время! Черт-те что!
— Леонид Максимович, у меня дома есть текст этой статьи. Может быть, перепечатать и прислать вам?
— Да, интересно, почитал бы!

Позже, уже из Калуги, прислала перепечатанную статью «Касательно писательского положения» ее автору.

В другой день речь пошла о некоторых истоках творчества Леонида Леонова, и он вдруг заговорил о том, что к нему надо идти от Достоевского и Салтыкова-Щедрина. И тут же добавил:
— Была конференция в Лейпциге по поводу моего юбилея. Грознова делала доклад «Леонов и Достоевский». Сказал ей: «Я с икоткой и комически воспринимаю сопоставление писателей». Понимаю свою малость. Но есть и такая малость, которая позволяет сопоставлять двух писателей. Я пишу о том, о чем писал Достоевский. Но мне труднее. Он писал на собственном материале. Были выверенные, стандартные понятия. А мы живем в эпоху разрушенных понятий. Я пользовался обгорелыми вещами. Мне труднее писать. Полностью об этом и не поговоришь сейчас. А происходят сейчас такие вещи, которые являются громадными для наших потомков.

Зашла речь о драматургии, и я спросила Леонида Максимовича:
— Читала о том, что в «Половчанских садах» Пыляев вначале не был шпионом. Так ли это?
— Да-да.. Был такой Керженцев. Стал давить на меня: надо, мол, ближе к современности... А Пыляев — просто пустой человек. Приехал к бывшему другу, а у того — полный дом, сад, дети. Завидует... На меня потом не раз давили. Это всегда плохо действует.
— Были постановки, которые вас удовлетворяли?
— Да, в Малом театре — «Нашествие»; «Скутаревского» хорошо поставили. Потом — «Унтиловск».
— А современная постановка «Унтиловска» в Ленинграде? А в Москве, в Новом театре?
— Нет, не то!... В Москве — евреи поставили. Там у них священник сидит на полу и крестом (распятием!) орехи колет... Ужасно!

* * *

По вечерам, перед ужином, мыс Леонидом Максимовичем нередко жгли костер. Сжигались ненужные ветки, корни. Ветки были сырые, на них было много зелени, порою мокрой от осадков или росы, но горели прекрасно! Леонид Максимович мастерски разжигал костер. Он показывал мне, как при разжигании нужно слегка сжимать бумагу, как укладывать в середине сухие ветки, создавать воздушную тягу, и на огне сразу подсушивается сырое. На этом, говорил Леонов, и основан костер: правильно разжечь середину, тогда положенное наверх хорошо горит.

Так ярко горел костер и так хорошо было, подкладывая ветки, вести разговор. Освещенный пламенем костра на темном фоне вечернего сада, мудрый кудесник задумчиво говорил:
— Все деревья — это равноправные граждане государства. Они растут, работают... Когда я был в Калькутте вместе с профессором Лобановым, меня водили по Ботаническому саду, с гордостью показывали огромные деревья — платаны, баобабы. Я спросил, есть ли у них маленькие кусты, деревья. Провожатый даже обиделся... А ведь они — равноправные, имеют такие же права и так же нужны, как и большие деревья.

В эти вечерние часы разговор шел о многом. И было приятно, что Леонид Максимович так оживлен, что в его лице было светлое, страстное волнение. У него такая ясная, добрая улыбка, и жаль, что он гак редко улыбается.

...Как-то шел дождь. Леонид Максимович вышел, присел на верхнюю ступеньку и пригласил меня: «Посидим». Было прохладно и тихо. Под шелест дождя шел долгий душевный разговор о многом. Леонид Максимович рассказывал, например, о праправнуке Радищева, с которым был хорошо знаком. Тепло отзывался о нем. Человек этот очень любил растения, и было их у него много. Перед кончиной начал раздавать их. Леонову привез в подарок редкий кактус. Теперь он вырос. Леонид Максимович потом показал мне его в оранжерее.

Из биографии Леонида Леонова давно и хорошо известно о его особой любви к кактусам. Однажды он сказал, что вот у одних людей кактусы не растут, у других — растут, но не цветут, а у третьих — непременно цветут. Знаем, что у него-то самого, конечно же, цвели! Помню, как однажды утром он быстро вошел в комнату и сказал, что расцвел редкий цветок. Мы втроем заторопились к тепличке с кактусами. Да, зацвел новый кактус. Сам грубоватый, какой-то морщинистый, корявый, а цветок — чудо! Нежный и прекрасный. У него удлиненные сиреневатые лепестки и нежно-коричневая сердцевинка. Изумительный! Я смотрела на цветок и всею силою души желала: побудь подольше, красуйся и радуй нас!.. Взглянула на Леонида Максимовича, а он тоже смотрел на цветок, просветленно улыбаясь.

Леонид Максимович заговорил о писательском деле как об очень тонком, очень трудном, требующем огромных усилий и мастерства.
— ...Из чего складывается настоящий писатель? Талант — да, но этого мало. Необходимо и трудолюбие, одержимость. И мужество. И эрудиция. И многое другое. Если одного чего-то не хватает — и все, писателя не будет. У настоящего писателя обостренное восприятие, как будто все датчики обнажены...

Вечный труженик, увлеченный и одержимый человек, Леонид Леонов высоко ценил настоящий, честный, качественный труд. Когда речь зашла о нравственных качествах человека, в частности о его отношении к своему делу, Леонид Максимович сказал: «Человек должен так входить в свою работу, так вбивать себя в нее, как гвоздь вколачивают, как сваи вбивают». И тут же добавил, что только тогда вырабатываются сноровка и умение. Способность Л. Леонова мастерски делать любую работу проявлялась во всем. Как-то нужно было взвесить для варенья черноплодную рябину, и Леонид Максимович, отложив привычный безмен, принес весы — старинные, очень своеобразной конструкции. Сказал, что подарил их ему брат Борис, который работал в учреждении мер и весов, что весы эти очень старинной работы, но только запустили их — очень грязные, потемнели. Он гут же ловко разобрал их, и мы стали протирать, о читать все их мелкие составные части, потом собирать. Я была поражена: в весах было столько мелких деталей, так сложна была сама их система, а Леонид Максимович собрал все воедино моментально.

* * *

Леонид Максимович пригласил меня поехать вместе в Москву. Шофер Юрий Григорьевич — молодой, приятный, очень заботливый по отношению к Леониду Леонову. Он потом понравился мне и как человек и как очень опытный водитель.

Поехали. А дальше — происшествие: чуть не погибли. Машина мчалась по шоссе. Было уже преддверие Москвы. В обе стороны машины шли не менее чем в три ряда, широко, просторно. И вдруг — на нас сбоку налетел красный «Запорожец». Потом выяснилось, что его водителя «испугал» шедший не по правилам грузовик, и он рванул вбок. Наш шофер успел молниеносно развернуть машину, спасая от удара Леонида Максимовича, но удар все-таки пришелся по заднему крылу. Меня очень тряхнуло. Сильно ударилась боком, потом головой о дверцу. А дверца от удара «Запорожца» распахнулась, и я стала вываливаться. Меня с силой тянуло вбок и вниз... А машины летели! Все это происходило в какие-то секунды. Не знаю, как и когда ухватилась я левой рукою за железную скобу от подставки для головы на сиденье Леонида Максимовича, но — это меня и удержало. Я висела головой вниз, а перед глазами мелькал красный цвет «Запорожца»... Впоследствии жена хозяина «Запорожца» говорила, что они замерли: если я сорвусь под колеса, то их машина раздавит меня, ведь она ударялась о крыло и крен все смещался.

И тут наш шофер Юрий Григорьевич (спасибо ему за мастерство и находчивость!) мгновенно прикинул, что встречная лавина машин, задержанная ранее светофором, еще далековато, и «крутанул» на левую сторону шоссе. «Запорожец» пролетел сбоку. И перед самой лавиной встречных машин Юрий Григорьевич успел вернуть машину направо.

И вот — милиция. Обе машины задержаны и отведены на обочину. Леонид Максимович не сразу вышел, беспокоился обо мне, но я сказала, что все уже хорошо. Шофер с Леонидом Максимовичем ушли к милицейскому посту, а я осталась в машине, так как сильно «гудела» голова, меня словно шатало. И вдруг вижу — офицер ГАИ радостно улыбается! Оказалось, что этот старший лейтенант — не только с высшим педагогическим образованием, но и поклонник творчества Леонида Леонова. Очень любит роман «Русский лес»... Так как Л. Леонов не претендовал на возмещение убытков со стороны хозяина «Запорожца», того сразу отпустили. Вскоре уехали и мы.

По настоянию Леонида Максимовича я больше часа отлеживалась в его московской квартире. Юрий Григорьевич потом сказал мне: «Это было смертельно... Но удалось спасти...»

...С Натальей Леонидовной я была знакома давно, а Елену Леонидовну впервые увидела здесь, на даче, куда она приехала вместе с мужем, художником, как и она сама. Я сразу заметила, как много отцовского в этой красивой, статной женщине. Позже я сказала Леониду Максимовичу:
— Как красива Елена Леонидовна!
— Да, — отозвался он. — Хотя и не заботится об этом.
— И на вас похожа.
— Да-да, говорят.

За время моего пребывания на даче у Леонида Максимовича там дважды побывал один из его друзей, Михаил Павлович Дрязгов, славный, приветливый человек. После обеда они увлеченно разговаривали о многих проблемах: о Вселенной, о смерти, о Боге, об атеизме. Потом совершали длительные прогулки, причем во второй раз — уже не по двору, а по переделкинской улице.

Познакомилась я там и с профессором Евгением Осиповичем Лопуховым, одним из больших специалистов в области леса. Роста он ниже среднего, коренастый, седой, с открытым, приветливым лицом. Улыбается, шутит и как-то хорошо, дружески. Евгений Осипович спрашивал о Калуге. Он имел хорошее представление о калужских промышленных предприятиях, о городе и, конечно, о калужских лесах.

Разговор между Л. Леоновым и Лопуховым шел об очень многом. В частности, Леонид Максимович говорил другу:
— У меня в «Мироздании» есть важная фраза: «Во все века людям хватало наличных сведений для объяснения всего на свете». Понимаешь? Все могут объяснить, но — на каждом этапе по-своему... Потом — новый виток развития — и с в о е понимание...

Позже я спросила Леонида Максимовича, является ли Лопухов хоть в какой-то степени прообразом Вихрова в «Русском лесе». Он ответил отрицательно:
— Ни он, ни Анучин. В Вихрове — я сам. И в судьбе его много того, что пережито мною... Хотя Анучин и любит похвастаться.
— Анучин писал, что в 40-е годы он и Лопухов обратились к вам с просьбой поддержать их в борьбе за сохранение леса. Это-то было?
— Ничего этого не было. Ему потом казалось, что было. Разговор был гораздо позже. Я обратился к ним: не могут ли помочь литературой и консультациями о лесе. «Да, конечно». А этого — не было.

Пусть, Лопухов и не был прототипом Вихрова, но за многие годы он стал близким и верным другом Леонида Леонова. Это чувствовалось в их взаимоотношениях.

...Как-то в начале сентября Евгений Осипович вдруг позвонил мне. Спросил, одна ли я в доме, и попросил никому не говорить о его звонке. Это было своеобразное поручение мне:
— ...Надо сделать так, чтобы Леонида Максимовича меньше все беспокоило. Это — необыкновенный человек! Мы, вероятно, еще и не можем до конца понять, каков он. Надо поберечь... Постарайтесь...

При мне трижды был у Л. Леонова Александр Иванович Овчаренко, посетивший его после своей поездки в Америку и еще куда-то. И каждый раз разговор шел активно и заинтересованно. Чувствовалось, что Леонид Максимович дорожил этими встречами.

Радостно оживлялся Леонид Максимович, если собирались близкие ему люди. Даже — если и не родные. Помню, как однажды в доме, где мне была отведена комната и где на верхнем этаже некоторое время жила тогда и его внучка Таня, получилось чудесное застолье. Все были здесь: Леонид Максимович, его «экономка» Наталья Алексеевна, сторож дачи Тамара Михайловна, домработница дочери Мария Игнатьевна, Таня и я.

Леонид Максимович принес огромный арбуз, сливы и еще какие-то фрукты. Арбуз не только необыкновенной величины, но по-особому красный, сочный, что называется — сахарный. И сливы — чудо! Может быть, в тот час они еше и показались необыкновенными!.. Так хорошо посидели все вместе за широким столом. Все были оживлены, улыбались, шутили, говорили радостно-возбужденно. Как хорош был Леонид Максимович!.. Однажды он вдруг спросил меня:
— Как считаете: Леонов живет богаче или беднее, сложнее или проще, веселее или скучнее того, как вы себе представляли раньше?

Я ответила, что для меня в этом нет ничего особенно нового: так и представляла себе. Мне только жаль, добавила я, что мало знают все, каков Леонов не только как писатель, но и как человек. Ведь Леонид Максимович сам говорил, что большой писатель может быть только из большого человека — в высоком смысле этого слова. И это — правда.

Месяц в Москве

Это было в октябре 1989 года. И на этот раз, как и в восьмидесятом году, Леонид Максимович вызвал меня телеграммой. Ее отослал по его просьбе Владимир Александрович Десятников. Леониду Леонову нужна была помошь, хотя и иного характера, чем прежде. Речь уже не шла о работе над рукописью нового романа. Речь шла о помощи ему самому. Конечно, с учетом его возраста и состояния здоровья, держался он на удивление хорошо. Но все-таки ему было девяносто, и в квартире он находился один. Нужно было, чтобы кто-то постоянно был радом и мог что-то сделать в помощь ему.

Для Леонида Максимовича я готова была сделать все, что нужно. И мне самой в этом не нужна была помощь. Я стала готовить и подавать ему еду на стол, убирать, отвечать на телефонные звонки, встречать врачей и некоторых посетителей и т.д.

Но мое присутствие там было прежде всего не для этого. Леонид Максимович был болен. Кроме прежних болезней, его уже тогда беспокоило горло, сильно ухудшилось зрение. Ни писать, ни читать по-прежнему он уже не мог. В те дни я много читала ему вслух. Из многочисленных газет и ряда журналов, ежедневно получаемых по его адресу, я, просматривая их, выбирала материал для чтения вслух, а кое-что пересказывала. Кроме того, ежедневно читала главы романа Солженицына «Архипелаг ГУЛАГ», печатавшегося тогда в «Новом мире».

Когда было нужно, я записывала под диктовку Леонида Максимовича сформулированные им его мысли. Для этого был отведен специальный, большого формата блокнот на твердой основе для удобства записей.

Временами продолжалась работа над текстами глав нового романа. Леонид Максимович продолжал отшлифовывать текст, подбирай иные слова, перестраивая фразы, углубляя мысль. Поразительно, как он держал в памяти целые абзацы! Во время такой работы запись текста была у меня в руках, Леонид Максимович в нее не смотрел, но в этих черновиках, что моею рукой наносились на бумагу, в многочисленных исправлениях и дополнениях, произведенных по воле автора, отображалась напряженная и плодотворная мыслительная деятельность человека, вынужденного держать все эти обновления в памяти. Как же настойчиво подбиралось нужное слово (поистине — единственное, незаменимое), как музыкально-тонко выравнивался ритм обновленной фразы!..

Мне было интересно, что думает Леонид Леонов о качествах человека нашей эпохи, и я спросила об этом. Он сказал, что есть чувство локтя, характерное для нашей эпохи, чувства соратника, бойца, есть и другие. Но важно иное — чувство вертикального родства, а не горизонтального. Деды смотрят нам в спину. Они ничего не могуг — ни отматерить, ни отдать под суд. Но их пристальный взгляд он, писатель, чувствует остро. В этом и состоит национальная история. Для человека — это самая большая ответственность, выше нет. С этим родством нельзя войти в разлад... «А в человеке будущего?» — спросила я. Леонид Максимович ответил, что в человеке будущего будут играть все те же страсти, только они будут чище — менее низменны, менее корыстны.

Как-то во время нашего разговора у Леонида Максимовича вдруг озорно блеснули глаза, и он заговорил быстро, убежденно:
— Я вам открою один секрет. Проза будущего будет развиваться по такому пути: радом со словом — важным, найденным писателем — будет ставиться слово, не уточняющее его (не эпитет, например), а такое слово, которое прямо не связано по смыслу, но их сочетание заставит мозг читателя работать в определенном направлении. Будет рождаться новое смысловое понятие. Это ведет к лаконизму и к углублению смысла.

Леонид Максимович далее продолжал:
— Я не даю развернутых описаний человека. Подбираю детали, штрихи, которые в своем сочетании характеризуют героя. Сюда же относятся не только внешность, но и поступки, и все окружающее, даже время суток или года, особенности погоды и прочее. Бунин был мастером эпитета. Это — хорошо, но это не обязательно. Когда-то Диккенс и другие писатели давали подробное описание характера, внешности человека. Но тогда сам ритм жизни был иной, ездили на лошадях. Сейчас иной век, и ритм прозы должен быть иным.

«Хочу верить, — сказал Леонов, — что литературоведы будущего будут рассматривать на фоне нынешней современности не отдельные наши произведения, на которые мы сами оглядываемся, исполненные порой разочарования и отчаяния, а основную направленность творчества».

О многом рассказывал Леонид Максимович и в эти недели. Слушать его хотелось бесконечно.

Особенно нравились мне дни и вечера, когда приходил Владимир Александрович Десятников. Леонид Максимович очень радушно принимал его. Их беседы были увлекательными для них самих и очень интересными для меня.

И на даче и затем в Москве я имела возможность наблюдать, какую роль в творческой жизни Леонида Леонова играла музыка. Часто во время его работы, а нередко и во время наших бесед тихо звучало в записи какое-либо из его любимых музыкальных произведений. В телевизионных программках Леонид Максимович, наряду с некоторыми другими передачами, непременно отмечал концерты классической музыки. И когда слушал — словно впитывал в себя ее звучание. Мало сказать, что был просветленным его взгляд, а лицо вдохновенным: каждый раз все это проявлялось как-то по-иному, чему трудно найти конкретные определения.

Гораздо раньше, задолго до этой поездки, мною было записано его собственное признание по этому поводу: «Я работаю всегда под музыку. Она — как занавеска, заслоняет все шумы. И всегда — старая музыка. Люблю Рахманинова, Чайковского, Вивальди, Гайдна и, конечно (это все говорят, что любят), — Баха».

Леонид Леонов и в Москве не изменял своей привычке совершать предвечерние прогулки. Мы с ним вдвоем или он с кем-то из посетивших его друзей, а нередко и с внуком Колей шли на прогулку по улочкам недалеко от дома. По возвращении с прогулки ужинали, и Леонид Максимович шел в кабинет к радиоприемнику. Он ежевечерне слушал передачи зарубежной станции. Затем — тоже непременно и ежевечерне — телевизионную программу «Время». Размеренный порядок жизни в доме Л. Леонова издавна был нерушим, но он не просто как-то твердо соблюдался, нет, он был естественным, привычным и исполнялся словно бы сам собою.

Иногда реакция Леонида Максимовича на мой вопрос неожиданно и приятно удивляла меня. Однажды я что-то делала у него в кабинете, а он, задумавшись, лежал на постели. Я вдруг осмелилась спросить:
— Очень интересно, Леонид Максимович, о чем вы именно сейчас думаете?
Его прищуренные в раздумье глаза вдруг словно распахнулись в открытой, ясной улыбке:
— Я просто мечтаю. Понимаете, мечтаю...
Почти ежедневно бывала у Леонида Максимовича младшая из его дочерей Наталья Леонидовна. Много раз был и его внук Коля, сын Елены Леонидовны.

Приходила и Елена Леонидовна. У нее тогда было большое горе: она потеряла любимого мужа. В те дни подготавливалась и потом открылась его персональная выставка. На память о ней у меня остался прекрасно изданный проспект выставки художника Андрея Николаевича Макарова. Помню, как еще ранее очень тепло и сердечно отзывался об этом человеке Леонид Максимович.

Говоря о таком человеке, как Леонид Леонов, невозможно не сказать о том, что всю свою жизнь и при всей его занятости он в очень большой степени жил интересами своих родных (не только собственной семьи), друзей и всех тех, кто в нем нуждался. Здесь на все были и моментальный душевный отклик и самое горячее и деятельное участие. Не удивительно, что он постоянно беспокоился и обо мне: «Я не очень издергал вас?..», «Вы не устали?» Мне были дороги его слова о том, что я в период своего пребывания то на даче, то в Москве, по его словам, «сразу же хорошо вписалась» в жизнь его дома.

...К сожалению, пробыла я в этот приезд сравнительно недолго, всего один месяц. Мне до сих пор очень жаль, что я не смогла пробыть у Леонида Максимовича гораздо дольше. Как не хотел он, чтобы я уезжала!.. Мне до сих пор больно сознавать, что я не просто обеспокоила, а, кажется, обидела его известием о возможности скорого отъезда. Не место распространяться здесь о своих причинах, но — если бы только мог он знать сейчас, как мне от этого больно!..

Глубоко благодарна Леониду Максимовичу за все, чем он безмерно одарил меня, обогатив мое миропонимание, мою душу. Не написать воспоминаний я не могла. Чувствую: это мой долг перед Леонидом Максимовичем Леоновым.

Далее - Николай Карцев. Телемуки Леонида Леонова