Воспоминания

Беседа с академиком Б.В.Раушенбахом

19 сентября 1998 г.
Дача Раушенбаха в Абрамцеве
Участники беседы:
Борис Викторович Раушенбах (Б. В.)
Вера Михайловна, жена академика (В.М.),
Наталия Леонидовна Леонова (Н.Л.)
Яркун Джафарович Мухамедханов (Я.Д.)

Н.Л. Борис Викторович, вы были знакомы с моим отцом немало лет, я знаю, что беседы с вами всегда чрезвычайно увлекали его, и, обсуждая проблемы физики и мироздания, он стремился найти ответы на многие волновавшие его вопросы. Расскажите, пожалуйста, о ваших взаимоотношениях, общих интересах и темах ваших с ним разговоров.

Б.В. Нас с Леонидом Максимовичем познакомила корреспондентка «Известий» Манучарова на одном из совещаний в Академии Наук сравнительно недавно. Так что можно сказать, что я был с ним знаком лишь в последний период его жизни. У нас нашлись общие интересы, и беседы наши были сосредоточены по двум направлениям.
Первое — это вопросы космогонии. Леонида Максимовича очень взволновали проблемы конечности света, возраста и строения мира, и при этом он совершенно отказывался верить в существование твердо установленного наукой факта, что скорости, превосходящей скорость света, быть не может. Он мне всегда возражал: «Как это не может быть?.. Нет, здесь у вас в науке что-то не то...»

Он пытался выяснить у меня такие проблемы из области физики, которыми, насколько я знаю, писатели редко интересуются. Я твердо ощущал, как глубоко его интересуют вопросы философии физики... Я бы так сказал — не физики в обычном ее понимании, а именно философии естествознания: что на самом деле происходит, каковы эти процессы, как, почему и так далее. Его остро волновала, как художника, проблема конечности мира, и он придавал огромное значение тому, что мир существует не вечно, что он возникал, что наш мир, в котором мы живем, имеет сравнительно короткую историю, и даже можно сказать, сколько лет прошло с момента его возникновения. Все интересовавшие его вопросы я бы назвал философскими, вернее мировоззренческими. Леонид Максимович пытался высказывать и свои собственные физические теории, которые обычно были несостоятельны — законы физики изменить невозможно, но ему, как писателю, иногда именно это сделать и хотелось. Дело в том, что они ему казались... ну, скажем так, неполноценными, что ли... Вот, например, как я уже говорил, он не мог согласиться с тем, что есть конечная скорость, скорость света, и больше ее быть не может. И все такие понятия, как предельные веши, он, мягко говоря, не одобрял. Да это и неудивительно — он видел эти проблемы как художник, а не физик, а художник и не обязан понимать законы физики, но он чувствовал, что там что-то не так, что в физике что-то не доделано...

Н.Л. Он имел в виду новые открытия, открытия будущего?

Б. В. Да, он чувствовал, что что-то не так, на самом деле в природе не так. Да, мы с ним говорили, что физика движется, происходят все новые и новые открытия, и картина мира, построенная физиками сегодня, будет через сто лет выглядеть совсем по-иному.

Он все время пытался ту картину, которая будет построена через миллион лет, увидеть сейчас. Что, конечно, невозможно. Заглянуть в будущее ему позволяло то, что он исходил не из законов физики, а из какого-то, пожалуй, художественного образа... что-то в этом духе. Он все видел и понимал по-другому, по-своему. Таким образом, у нас было много пустых для науки, но очень интересных разговоров. Мы вдвоем не могли сдвинуть фишку ни вперед, ни назад, но в таких обсуждениях был прогрес — ведь гуманитарии редко интересуются вопросами космогонии.

Н.Л. Папа всегда интересовался всеми сферами научной и технической деятельности, был в курсе всех новейших открытий, включал их в свою орбиту и многое рассматривал сквозь призму собственных творческих поисков.

Б.В. Да, конечно. И не всегда мог согласиться с некоторыми твердо установленными в науке фактами, поскольку через сто лет все может быть по-другому. Это было творческое восприятие мира художником. Можно сказать — он видел его. Когда мир описывает физик — он всегда все упрощает. Физические законы — это очень грубые законы, очень приблизительные. Хотя и говорят «точные законы», но на самом-то деле ничего там точного нет — они природу объясняют грубо. А художник иногда может видеть больше ученого, может усмотреть такие второстепенности, которые ученый отбрасывает как несущественные. А они как раз очень существенны, между прочим. Поэтому конфликты, естественно возникали... даже очевидно...

В плане мировоззренческом он считал, очень важным последнее, тогда только что сделанное, открытие того, что мир возник сравнительно недавно, а следовательно, он имеет начало. А до этого мира не было, во всяком случае нашего. Все разговоры о том, что всё существовало вечно, вечно-бесконечно, — пустая болтовня, это же никому и ничего не говорит. Это все лишь старая атеистическая научная болтовня о том, что мир существовал всегда и был красив и был прекрасен.

Леонид Максимович мне рассказал, как однажды он был на собрании, где присутствовали какие-то архиереи, и сказал в разговоре, что ученые пришли к отрицанию вечности мира, то есть признают его начало. Там был один епископ, видимо, выросший из простого священника и не слыхавший об этом открытии, поскольку никогда не интересовался физическими науками, он страшно возрадовался, стал толкать окружающих со словами: «Слышишь, слышишь — наука-то говорит, что мир имеет начало!»

Леонида Максимовича волновала не только сама эта проблема, но и отношение к ней остальных людей.

Нельзя сказать, что мы дискутировали, мы — беседовали, потому что я не специалист такой, который выходит за пределы элементарных для физики и техники вещей. А ему, собственно, больше и не надо было. Он тоже не специалист, и мы не погружались в разные уравнения, чтобы из них что-то вытаскивать. Важен был итог, я имею в виду итог мировоззренческий, и то, что было известно на тот момент, я ему передавал правильно, в этом я убежден, хотя это не совсем моя область. Но всегда бывают известны результаты работы в смежных дисциплинах и к каким конечным выводам пришли коллеги.

Именно это в контакте со мной и было Леониду Максимовичу интересно, потому что я был представителем не того мира, в котором он жил, — мира литературы, а совершенно иного...

Вторым направлением наших общих интересов была религия, и все, что с этим связано. То было время жестокого атеизма. Меня это не останавливало — я не боялся контактов с церковью, посещал храм, ездил в Троице-Сергиеву лавру, бывал там у тогдашнего ректора Духовной Академии, отца Александра. Леонид Максимович гоже тяготел к церкви, и это отношение к религии нас сближало... Я много раз возил его в Лавру, где и настоятель и ректор Духовной Академии были моими добрыми знакомыми.

В.М. В те годы многие боялись иметь близкие взаимоотношения со служителями церкви. А Борис Викторович был с ними тесно связан, и они были в этом заинтересованы и были рады его приездам — ведь они жили в замкнутом кругу, а это утомительно. Когда Борис Викторович и Леонид Максимович там появлялись, это был своего рода праздник — начинались длинные увлекательные разговоры... Это ведь теперь к ним все лезут, это теперь все внезапно стали религиозными... Тихий ужас...

Б.В. Ельцин в церкви со свечой — это...

В.М. Неприятно смотреть. Все перехлестывает в другую сторону... Борис Викторович был хорошо знаком с ректором, патриархом Пименом, в дружеских отношениях с Митрополитом Питиримом и познакомил со всеми и Леонида Максимовича. И основной темой разговоров при встречах были теория и история религии. Я ведь тоже была знакома с Леонидом Максимовичем, но по другой линии. Я работала в Историческом музее, куда он довольно часто заходил, и в Обществе по охране памятников. Мы были знакомы независимо от Бориса Викторовича. Поэтому их поездки в Лавру меня интересовали, и я его соответственно «допрашивала». Борис Викторович мне говорил, что многие разговоры были связаны у Леонида Максимовича с последней его книгой, так как у него были некоторые сомнения чисто религиозного, богословского плана.

Б.В. У нас было своеобразное разделение труда — я обеспечивал встречи и беседы в Лавре, а Леонид Максимович—транспорт. Обычно мы заходили к ректору, отцу Александру (он был монахом Лавры, и у него была там своя квартира). Он устраивал обед на три персоны... Все было почтенно... А разговоры были, конечно, серьезные — история церкви, современное состояние тех или иных проблем богословия. Так что это было интересно. Надо было бы записывать, но, к сожалению...

В.М. Леонид Максимович часто обращался к Борису Викторовичу за разъяснением канонических толкований сюжетов древней живописи, спрашивал о композициях пространственных решений. А когда они ездили к отцу Александру, тоже шли разговоры об иконописи

Б.В. Да, я иногда консультировал его по этим вопросам... ну, в кавычках, конечно, это надо понимать...

Н.Л. Когда я увидела у отца ваши книги о перспективе и иконописи, о пространственном построении в живописи, я была потрясена — это ведь так далеко от вашей основной деятельности, а такое доскональное знание, привлечение математического анализа...
Эти темы тоже обсуждались вами?

Б.В. Да, конечно... Мы встречались не так часто, но когда встречались, никогда не беседовали на обычные темы... Ну о чем обычно говорят? О погоде, о служебных делах, об историях со знакомыми, так, пустая болтовня. Этого никогда не было. У нас были более интересные темы для беседы.

Н.Л. А о своих творческих проблемах он вам рассказывал?

Б.В. Нет, он говорил, что работает над большим романом, имея в виду «Пирамиду»... Нет, вернее, я бы сказал так: то, что он тогда задумал, — это должно было бы быть больше, чем «Пирамида», насколько я понимаю. Он говорил так: «Я пишу — вы увидите», но подробно не рассказывал. Роман у него в процессе работы все время менялся — ведь отрывков, которые были ранее опубликованы в журналах, в романе нет. Я очень жалею, что они не вошли в роман, потому что они сами по себе были очень интересны.

Н.Л. Вы имеете в виду «Мироздание по Дымкову»?

Б.В. Да, вот, например, там есть очень хорошо написанная сцена — ангел Дымков рисует своему спутнику прямо пальцем на свежем снегу принципиальную схему устройства вселенной, которую тот выслушивает, а потом передает, все перепутав... В романе это остроумно и сложено — автор как бы снимаете себя ответственность за истинность того, что он излагает. Но почему-то Леонид Максимович счел целесообразным этот эпизод не включать в роман. Мне кажется, напрасно. Этот эпизод украсил бы роман. Но это мнение дилетанта.

Н.Л. Папа говорил, что есть некоторые отрывки и сцены, не вошедшие в роман, которые можно было бы разместить в конце книги, как приложение. Сейчас это сделано не было.

Я.Д. Леонид Максимович однажды сказал фразу, которая осталась в памяти: запуск в космос ракеты с Гагариным был настоящим потрясением, вызвавшем массу волнений и разговоры по этому поводу. И Леонид Максимович сказал: «Боже мой! Каким же должен быть для этого человек! Ведь если запустить в космос человека с воображением, он сразу же умер бы от разрыва сердца!»

Б.В. Это в какой-то степени правильно. В какой-то... Ведь летчики в то время уже привыкли подниматься на 20 километров, для них в этом ничего особенного не было: двадцать километров или двести. Что их удивляло это черное небо. Хоть это и было известно, но привыкнуть к этому было не просто...

У писателя и ученого ко всем проблемам совершенно различный подход. Для ученого важна общая идея, а для писателя — деталь, без которой он ничего не может построить, через деталь он передает все.

Леонид Максимович рассказывал мне, что когда он работал над «Русским лесом», то долго искал деталь, чтобы передать момент окончательного наступления смерти. И, наконец, придумал — убитый лежит в лесу, и но его глазу ползет муравей. И вот, пока он не нашел и ого муравья, все у него не получалось, не получалось — не мертвый лежит человек. Сказано в тексте — убитый, а образа нет. И вот этот муравей дал четкий образ смерти.

Я.Д. Писатель обьшно через сюжет выражает свою философию, а у Леонида Максимовича, мне кажется, сюжет был вторичен. Может, поэтому вхождения в его романы трудны.

Б.В. Верно, некоторые его произведения читать не просто — они все время требуют размышления.

Н.Л. Папа часто повторял, что чтение — это тоже творческая работа. Но вот повесть «Евгения Ивановна» читается на одном дыхании.

Б.В. Это у него замечательная повесть!

В.М. «Евгения Ивановна» — светлая повесть, и мне она очень нравится. Да, конечно, она читается на одном дыхании. Впрочем, и «Русский лес» мне очень близок, все его идеи мне внутренне близки. А вот «Пирамида» — очень сложное произведение. Мы брали эту книгу с собой, когда ездили отдыхать в Успенское, читали ее по частям. На одном дыхании не прочесть... И я понимаю, что, когда он работал над этим романом, возникало много сложностей, требовавших разъяснения. Поэтому он и обращался и к отцу Александру и к Борису Викторовичу за уточнением различных деталей — противоречат ли они православному богословию.

Н.Л. Первую редакцию романа папа закончил еще в 1979 году, при жизни мамы. Тот вариант до сих пор, 20 лет, хранится у меня в шкафу. А потом, когда он стал его переделывать, я уволилась с работы и почти три года провела с ним, пыталась помогать. Так что ту, первую, редакцию я хорошо знала — можно сказать, что она была написана на одном дыхании. Позднее, когда случилась трагедия с глазами и он уже не мог видеть текст, к нему приходили разные помощники. В результате уже опубликованную книгу я не смогла читать — во многих местах чувствовала прикосновение чужой руки.

В.М. Да, мы тоже с Борисом Викторовичем обратили внимание — кое-где чужая рука заметна.

Н.Л. Какая это трагедия для писателя — не видеть самому текст романа, над которым работает, рассчиты вать только на память...

В.М. Да, память у него была, конечно, замечательная.

Я.Д. Он читал мне отрывки из Вергилия по-латыни наизусть, на память... в эти-то годы...

Н.Л. Однажды, когда ему было уже за девяносто, ом страшно расстроился — забыл латинское название какой-то орхидеи. «Ах, какая голова стала никудышная!» Года за три до его смерти я пришла к нему за консультацией по поводу одного моего растения — объясняю, как оно выглядит, какие у него цветы, какие листья, а он мне скажи его латинское название, и я все объясню». «Папа, ну откуда я могу знать латинское название?!» И ни категорически заявил: «Как ты можешь заниматься растениями, если ты не знаешь их латинских названий?»

Б.В. Это верно, это верно... Правильно.

Н. Л. В этом отношении у него была совершенно четкая позиция: если он интересовался какой-то проблемой, областью науки или искусства, то он изучал все досконально, до деталей. И благодаря памяти был прямо-таки живой энциклопедией.

В.М. Талантливые люди во всем талантливы.

Далее - Роланд Опитц. Разум всегда постигает только то, что уже знает душа