Воспоминания

Наталия Леонова

П.И.Смирнов

С Петром Ивановичем Смирновым папа познакомился, когда работал над романом «Дорога на Океан» и ему потребовались консультации военного специалиста.

Судьба этого замечательного человека была настолько необычна, что мне хочется о нем рассказать подробнее, помянуть его добрым словом. В начале двадцатых годов он оказался беспризорником. Кто были его родители, был ли его отец ученым, помещиком или крестьянином — не знаю. Важно то, что репрессии смели всю семью, вышвырнув мальчонку одного в голод и холод. Но, видимо, этот сирота обладал крепкой волей и недюжинными способностями — к середине тридцатых годов он уже был известным в стране крупным адмиралом, его ценили как специалиста и в качестве консультанта по военным делам посылали за границу.

Папа сдружился с ним, и Смирнов с женой Евгенией Григорьевной бывал у нас в Переделкине. Родителям нравились его оптимизм, жизнерадостность, простота и чистосердечие. Был он человеком солидным и в то же время широкой души, любил цирк, приезжал туда с пирогами, устраивал в дирекции чай для сотрудников.

Над нами с сестрой он всегда добродушно подшучивал. Впрочем, я была дикарем и пряталась при этом за широкую спину своей старшей семилетней сестры. Прозвали мы его «дядей с хвостиком», потому что, приезжая, он спрашивал, не выросли ли у нас хвостики и уверял, что обязательно должны вырасти.

Позднее мама рассказывала, как приехавший к ним в Кисловский переулок Смирнов со смехом говорил, что только что, перед отьездом, звонил Бонч-Бруевичу, жившему в нашем же доме, и услышал голос древней старушки, видимо, домработницы: «Никого из хозяев нет, уехали на дачу золото закапывать».

Однажды произошел случай, который, мне кажется, замечательно его характеризует.

В день, когда родители ждали гостей, сломалась в нашем переделкинском колодце блочная система, при помощи которой доставали воду из глубокого колодца. Беда в том, что умельцы, копавшие его, умудрились на болотистом участке с высоким залеганием вод найти точку, где водоносный слой проходил на пятнадцатиметровой глубине. Помню, заглянешь внутрь — блоки, цепи, а вода так далеко, что ее почти и не видно. Поэтому первое, что увидел Петр Иванович, выходя из бьехавшей в ворота машины, были два мужика, «мастера своего дела», с самого утра в поте лица трудившиеся то в колодце, то возле него. Но тщетно.

Ознакомившись с стуацией, адмирал скинул свой белый китель на руки адьютантам, сказав: «А это мы сейчас мигом наладим!» — и исчез в колодце. А вскоре вода хлынула в пустые ведра. Смущенные «умельцы» удалились, а мама пошла ставить самовар.

Видимо, этому человеку не свойственно было кичиться ни чином, ни адмиральским обмундированием.
Но времена настигли и его.
Папа видел его последний раз, когда после ареста своего начальника — прямо на работе, при всех! — Петр Иванович позвонил ему: «Можно к тебе приехать?!» Он приехал в Кисловский переулок и прямо у порога спросил: «Кто там у тебя возле ворот стоит? Или это за мной?».

Уважаемый, талантливый, замечательный человек — и какое смятение!

Тут хочу отвлечься и сказать про антипода Петра Ивановича — про писателя Федора Панферова, бывшего соседом нашим в Переделкине.

В тридцатые годы он имел склонность бросать наблюдательные взоры на чужие участки. Может, это была чисто человеческая любознательность? Папа не раз, когда к нему приезжали гости, обнаруживал: на заборе руки, а на руках физиономия любознательного соседа. Видимо, сосед находил удовлетворение в этом виде творческой деятельности. А однажды после приезда Петра Ивановича он сказал папе: «Леонид Максимович, к вам приезжают какие-то сомнительные люди».

Вскоре после этого «сомнительный человек» исчез навсегда.

Видела я фотографию Панферова. Правильные черты лица, вроде бы красивый дядька, а приглядищься — и ударяет холодком подозрительная бледность в глазах.

Чем я могу отомстить ему, давно канувшему в Лету, за слежку за папой и его гостями, за гадкие слова про «дядю с хвостиком», за участие в разгроме чудесной пьесы «Метель»?

Благодаря склонности к коллекционированию сохранился у меня журнал «Октябрь» за июнь 1952 года, с панферовской пьесой «Когда мы красивы», над которой еще тридцать пять лет назад посмеивались, давая новое название — «Как дамы красивы». Приведу слова песенки, рефреном шествующей через всю пьесу:

Над родиной качаются Весенние звезды,
Реки вскрываются,
Любимая моя,
Грачи ремонторуют
Черные гнезда.
И мы еще увидимся,
Любимая моя.

Не могут ли эти «поэтические» строки служить убийственной, несмываемой печатью на творческом досье любознательного писателя?

Далее - Наталия Леонова. Мариэтта Шагинян