Воспоминания

Борис Стукалин

Последние встречи

В 60-х годах мне довелось работать в «Правде». В круг моих обязанностей входило курирование, как тогда говорили, нескольких отделов, в том числе отдела литературы и искусства. Чтобы дать возможность творческой интеллигенции регулярно выступать на страницах самой влиятельной в ту пору газеты, я предложил ввести рубрику «Художник и время», а одному из первых в этом разделе предоставить слово Л.М. Леонову.

Редактор по отделу литературы и искусства Г.И.Куницын встретился с писателем и задал несколько вопросов о сохранении памятников отечественной истории и культуры. Леонид Максимович надиктовал текст большой статьи, названной им «Раздумья у старого камня». Статья острая и смелая, по-леоновски мудрая, написанная с болью за наше национальное духовное наследие. Однако ни по объему, ни по отдельным оценкам она не вполне устраивала редакцию.

Начался нелегкий и для автора и для газеты процесс сокращения и уточнения статьи. Леонид Максимович приезжал в редакцию, встречался с главным редактором М.В.Зимяниным. Но конкретные разговоры с именитым автором о сокращении текста и некоторых его изменениях довелось вести мне. Это были необыкновенно поучительные для меня беседы, переходившие нередко в дружеские дискуссии. Основное замечание редакции вызывала негативная оценка роли государства в сохранении и восстановлении исторических памятников. После того как для автора была подготовлена документальная информация о суммах, выделяемых правительством ежегодно на эти цели, и перечень восстановленных и отреставрированных национальных святынь, он несколько скорректировал статью, но принципиальную позицию не изменил. Статья была опубликована много лет спустя и, к сожалению, не в «Правде».

А наше знакомство скоро переросло в дружбу, которая продолжалась до самой кончины писателя. Мы довольно часто встречались на квартире или на даче у Леоновых, разговаривали по телефону. Каждая встреча с Леонидом Максимовичем духовно обогащала, будила мысль, обостряла чувство гражданской ответственности, наталкивала на новые идеи и решения, подчас самые неожиданные.

Нет, он никогда не был ментором, не давал каких-либо наставлений (хотя, работая в течение многих лет в Госкомиздате СССР, прямо скажем, был бы несказанно признателен за советы и подсказки такого выдающегося знатока литературы).

Чаше всего Леонид Максимович излагал выношенные им мысли о природе творчества, свои представления о мироздании, о волновавших его общественных и литературных явлениях. Говорил так, будто размышлял вслух для собственного уяснения открывающихся ему истин.

Увлекательными были его воспоминания о писательской молодости, о встречах с М.Горьким, которого он ценил и любил, о сложных отношениях с высшим советским руководством. И если Леонид Максимович был в ударе — каким роскошным пиром мысли и чувства, провидческих озарений и оригинальнейших импровизаций представлялись эти беседы!

Ругаю себя последними словами за то, что не осмеливался приходить к нему с магнитофоном, чтобы доподлинно запечатлевать его оценки и наблюдения, неудержимый полет творческой фантазии, эмоциональные всплески. Боялся, с одной стороны, стеснить свободное течение мысли, а с другой — дать повод для опасений, что записи могуг каким-то образом использоваться помимо его воли (надо заметить, определенная мнительность на этот счет у Леонида Максимовича ощущалась). Не знаю до сей поры, был ли я прав.

В памяти, конечно, сохранилось немало. По крайней мере — предмет, основное содержание бесед. Но стерлись интереснейшие детали, неповторимые леоновские образы, метафоры, тончайшие словесные кружева, которыми изобиловали его воспоминания, суждения, реплики. Увы! Стерлись почти безвозвратно.

Особенно трепетным было для меня прикосновение к творческой лаборатории классика русской литературы. Мне довелось быть свидетелем таинства мучительного и одновременно сладостного процесса рождения леоновской строки. Это было в 1993—1994 годах, когда он дорабатывал свою последнюю, выстраданную десятилетиями каторжного труда книгу. Роман-наваждение «Пирамида» стоит особняком в творческой судьбе Леонида Леонова. Задуманный еше в 50-х годах и начатый в 60-х, он писался медленно, с большими остановками и паузами. Но автор неизменно возвращался к разросшейся до немыслимых объемов рукописи, часто беспощадно отбрасывая или в корне переделывая уже написанные главы. И хотя полуторатысячестраничный роман был в основном закончен (так казалось тем, кто смог познакомиться с ним), Леонид Максимович решительно отвергал какую-либо возможность его публикации. Как видно, «Пирамида» пока не вполне отвечала высокому эталону, существовавшему в его представлении. Самое большее, на что он согласился в конце 70-х — начале 80-х годов, это журнальные публикации небольших отрывков.

Я был среди тех, кто советовал Леониду Максимовичу опубликовать рукопись или по меньшей мере первую ее часть. Но он оставался непреклонным. Что же все-таки его останавливало? Помимо авторской неудовлетворенности какими-то страницами, главами и, возможно, желания придать роману еше большую художественную выразительность и философскую четкость, оставались опасения (и надо признать, в те времена небезосновательные), что он может встретить непонимание и даже неприятие из-за бескомпромиссно осуждающего недавнее прошлое пафоса и философской основы. Как мне кажется, можно говорить еше об одной достаточно веской причине: Леонид Максимович так сжился со своими героями, столько душевных сил вложил в их лепку, создание сложнейшей, в сущности новаторской концепции и художественной ткани романа, что ему было невыразимо трудно передавать в чьи-то руки заветную рукопись. Какой будет ее судьба, как обойдутся с ней издатели, редакторы, цензоры?

Автор не раз говорил, что видит «Пирамиду» посмертно напечатанной в серии «Литературные памятники» издательства «Наука». С различными вариантами, незаконченными главами, научными комментариями.

Поворот в настроении Леонида Максимовича произошел в 1993 году. К уговорам друзей опубликовать рукопись присоединился журнал «Наш современник» (от его имени долгие переговоры вел Геннадий Михайлович Гусев). А однажды мы пришли к Леониду Максимовичу имеете с Петром Федоровичем Алешкиным, секретарем Союза писателей России, руководителем издательства «Голос». Петр Федорович как-то сразу вошел в доверие к хозяину дома и сумел убедить его в том, что надо немедленно начать подготовку рукописи к набору. Думаю, свою роль тут сыграло все-таки естественное желание писателя еше при жизни увидеть напечатанным свой финальный труд, а также твердое обязательство издательства и журнала не вносить в рукопись без согласия автора никаких изменений.

К тому времени Леонид Максимович плохо видел и не мог читать. Свои поправки и вставки в рукопись он диктовал Ольге Александровне Овчаренко, ставшей затем редактором первого издания «Пирамиды». Ольга Александровна — высокоэрудированный филолог и опытный редактор — не только аккуратно вносила авторские исправления, но и помогла состыковать отдельные главы, предложив в ряде случаев логические мостики и уместные переходы.

Поскольку она готовилась к защите докторской диссертации и не всегда могла работать с Леонидом Максимовичем, он частенько диктовал исправления и дополнения мне. Иногда просил прочитать вслух ту или иную главу, отдельные страницы, чтобы тут же внести давно созревшие в его голове изменения. Невозможно было не удивляться феноменальной способности Леонида Максимовича удерживать в памяти многостраничный и сложнейший текст.

Должен сказать, что подготовка рукописи на заключительном этапе оказалась делом многотрудным. Мы видели, с каким напряжением и взыскательностью работал автор над каждым словом. Продиктовав, казалось бы, крепко сбитый и отшлифованный текст очередной вставки, Леонид Максимович затем не раз и не два возвращался к нему, варьировал словами, оборотами, создавал вариант за вариантом, чтобы выбрать наиболее подходящий. Это была чрезвычайно интересная и настолько же изнурительная работа. Когда, наконец, Леонид Максимович удовлетворенно останавливался на «окончательной» редакции какого-либо фрагмента, я облегченно вздыхал: «Точка. Можно идти дальше...». Но не тут-то было! На другой день он мог продиктовать совсем иную версию текста, не похожую ни на одну из предыдущих.

Среди моих бумаг сохранилось несколько таких вставок. Некоторые вошли в первое издание романа, а часть из них осталась пока за его пределами. Вот один из таких фрагментов, подтверждающих, насколько существенными были многочисленные дополнения и исправления девяностачетырехлетнего автора, которому суждено было лишь ненамного пережить выход в свет этого слишком позднего, но такого дорогого детища. (Вставка внесена в монолог Сталина при встрече с Дымковым).

«Итак, теперь о самом главном для полной ясности, о чем речь. В молодости, посильно добывая средства для борьбы с окаянным царизмом, не боялся ни греха, ни страха, ни пули вооруженного конвоя. Не сломили, как видите, тюрьма и ссылка. Тогда как роль вождя чуть затянувшейся революции обрекла меня на ранний износ по всему физическому строю, кроме назначенной цели. Ибо события минувшего дня диктуют график очередного. Основная работа ложится как раз на предназначенный ему отдых. А могильное одиночество и тьма ночная полны нестерпимых шорохов, которые, правду сказать, постепенно разрушают доставшуюся мне от матери железность. По счастью, природа косвенно, хотя и чрезмерно иногда, возмещает утрачиваемый дар за счет естественной подозрительности, чем и объясняется возрастающее количество всяких волчьих ям вокруг моей дачи.

Разумеется, никто напролом ко мне с ножом за пазухой не пожалует. Тут больше опасаться надо тех, кто как раз облечен нашим доверием. Недаром царственный специалист по воинской муштре Павел обмолвился однажды, что в России великих людей нет, в ней «велик тот, с кем я говорю и пока я говорю с ним». Такими теперь почитаются как раз проявившие рекордную беспощадность в классовой борьбе. Естественно, преданные своему вдохновителю и вожаку, они как бы бескорыстно посвящают мне подвиги, совершенные ими при подавлении крестьянских мятежей. Иными словами, возлагают к подножию диктатора как личные мои трофеи бессчетные гекатомбы еще не остывших жертв. Меж тем кое-кто из них, частично сочувствуя мне, как изнемогшему от трудов ветерану, а с другой стороны, памятуя о нечаянном соперничестве с Кировым, давно, без сговора пока, мечтает устроить меня на одну подушку с любимым Ильичем. Немудрено, что каждый из них рассчитывает на свой кус — что кому достанется, а иной прямиком и на коронацию в Успенском соборе. Так случилось, что за десять минут до начала прошлогодней первомайской демонстрации, когда сановитая и бравая кучка вояк с орденской радугой на грудях и в предчувствии праздничного коньячка толпилась у мавзолейного входа, то, поднимаясь по ступенькам на трибуну, мимо них, я услышал, как кто-то из них, неопознанный мною по голосу, благодушно пошутил, стоит ли, дескать, пропускать на верхотуру шашлычника без проверки документа или как... Назревает война, к тому же кое-кто из помянутой знати сменил тезис трудового братства на диаметрально обратный, что и заставило меня в целях подстраховки жесткой щеткой почистить командирские кадры вместе с подручными комиссарами».

Эти строки продиктованы 25 марта 1993 года. Но прежде чем обрели окончательный вид, они перекраивались и уточнялись многократно. С особой тщательностью автор формулировал фразы, мотивирующие решение Сталина о расправе с «вояками». Продиктовав слова об измене военной знати «трудовому братству», Леонид Максимович, как бы проверяя себя, спросил: «Понятно, в чем суть? Не требуется ли разъяснение? Ведь Тухачевский и другие были замешаны, как считал Сталин, в связях с Германией». Я заверил автора, что лучше оставить более общую формулировку, без уточнений, поскольку достоверных сведений на этот счет нет. И хотя рукопись была уже в наборе, Леонид Максимович попросил непременно учесть вставку, дополняющую важными штрихами нарисованный им портрет Хозяина.

Роман оказался весьма объемным. Учитывая к тому же сложную его философию, особенности леоновской интеллектуальной прозы, можно сказать, что осмысленное чтение «Пирамиды» — удел более или менее подготовленного читателя. Автор видел это, и многие вносившиеся им изменения уточняли и разъясняли (но отнюдь не упрощали!) концепцию романа, авторские позиции и устраняли неоправданные длинноты.

Однажды Леонид Максимович попросил нас с Ольгой Александровной сократить диалог Сталина с посланцем «высших сфер» Дымковым, занимавший в рукописи более сотни страниц. Можно представить меру нашей ответственности перед автором и будущим читателем! В этой главе обнаружились кое-какие повторы, которые несложно было устранить. Но это всего лишь несколько абзацев. А дальше надо было «резать по живому». Мне удалось, как казалось, достаточно обоснованно предложить исключить примерно четвертую часть главы. Ольга Александровна наметила более радикальные сокращения. Леонид Максимович в основном согласился с нами, хотя некоторые абзацы все-таки восстановил.

Известный критик М. Л. также прочитавший этот раздел романа, резко возразил против таких эпитетов в адрес Сталина, как «тиран» и «диктатор». Но автор не пошел на исправления, и с того момента их стародавние дружеские отношения заметно охладились. Насколько мне известно, М. Л. даже перестал бывать в леоновском доме.

Естественно, в редакции «Нашего современника» и в издательстве «Голос» с разрешения автора также делались стилистические уточнения. Но и после вручения Леониду Максимовичу номеров журнала с «Пирамидой» и отдельно изданного романа в двух томах он продолжал относиться к нему как к произведению незавершенному и, несомненно, продолжал бы работу над ним, если бы впереди было хоть какое-то время.

О Леониде Леонове как о создателе принципиально новой интеллектуальной прозы, обращенной одновременно и к злободневности, и к вечности; как мыслителе, провидце и предостережителе, написано немало. Однако творчество этого бесконечно русского и вместе с тем всемирного писателя еще до конца не изучено и не оценено. Верю, что Россия, пройдя через страшное лихолетье и безвременье, стряхнув с себя иноплеменные путы, восстановив духовную мошь, сполна воздаст должное своим национальным гениям. И Леониду Леонову — в их числе. Так будет непременно!

Но и теперь в набирающем силу движении за нацио-нальное возрождение леоновское духовное наследие — один из мощных и незамутненных, чистых питающих его источников.

Думаю, что для миллионов читателей важно и интересно больше знать о Л.М. Леонове не только как об авторе вершинных книг нашей литературы, но и как о выдающейся личности, общественном деятеле, о его увлечениях, пристрастиях, стиле общения. При довольно значительном количестве всевозможных публикаций о нем такая информация обычно оставалась за кадром. И скорее всего потому, наверное, что он не выносил суеты вокруг своего имени, не терпел празднолюбопытствующих субъектов и тех, кто пытался воспользоваться даже шапочным знакомством с ним для саморекламы и иных небезкорыстных целей. В то время Леонид Максимович не был затворником, двери его дома гостеприимно распахивались перед коллегами и друзьями, перед всеми, кто был интересен для хозяина, с кем можно говорить серьезно и откровенно.

Каким все-таки был Леонид Максимович в общении, в повседневной жизни, вне ореола писательской славы? Не берусь да и не считаю себя вправе давать подробные характеристики. Приведу лишь несколько эпизодов, может быть и не самых значительных, но, на мой взгляд, характерных.

Всегда, когда бывал у Леоновых на городской квартире или на даче в Переделкине, невольно обращал внимание на мир вещей, внешнюю обстановку, несомненно влиявшие на его настроения, характер, привычки и, в конечном счете, на творчество. А многое из того, что окружало писателя, создавалось им самим.

В его кабинете можно увидеть искусно вырезанные им из дерева оригинальные фигурки. На дачном участке меня всегда поражало обилие диковинных деревьев, кустарников, цветов. Здесь встречались и белые триллиумы с Дальнего Востока, и орешник с пурпурной листвой, и необыкновенные папоротники. На веранде и в оранжерее — великолепная коллекция кактусов. И даже среди трав попадались какие-то особенные, нигде в Подмосковье не произраставшие растения.

Помню, с какой гордостью Леонид Максимович показывал нам с женой невзрачный с виду кустик, мало чем отличавшийся от окружающей растительности.
— Это гость из Юго-Восточной Азии. Представляете? Прижился, невзирая на наш климат, — с удовольствием пояснял он. А когда дошла очередь до кактусов и карликовых японских бонсаев, в голосе Леонида Максимовича появились особенно теплые интонации, как будто речь шла о дорогих существах.

Удачи на ботанической ниве, надо думать, приносили ему радости, сопоставимые с писательскими находками, а сами занятия в саду, несомненно, были желанным отдохновением от ежедневного многочасового сидения за письменным столом.

В тот день я и Ольга Яковлевна так искренне и горячо восхищались всем увиденным в леоновском саду, что хозяин счел уместным несколько умерить наши восторги: это, мол, не только моих рук дело, есть у меня немало помощников... Но мы знали, что каждое дерево, каждый куст и цветок посажен и выращен хозяином и его женой Татьяной Михайловной, большим знатоком цветоводства.

Уезжали из Переделкина взволнованные встречей с любимым писателем, растроганные его благорасположением и с памятным подарком леоновской четы — горшочком с кустиком плектрантуса, который до сих пор живет в нашей квартире и исправно несет свою службу — оберегает наши веши от моли.

После этого визита я не очень удивился, когда Леонид Максимович, узнав о предстоявшей мне поездке на Филиппины, попросил привезти оттуда, если представится возможность, саженец какого-то редкого вида папоротника. Пересыпая речь латинскими терминами, он подробно объяснил, чем интересно и ценно это экзотическое растение и как довезти его до Москвы «живым». Я, разумеется, записал все наставления в блокнот и по прибытии в Манилу постарался выполнить пожелание Леонида Максимовича. Мои филиппинские партнеры, хотя и недоумевали, узнав, какой сувенир я собираюсь увезти на родину, все же перед посадкой в самолет вручили мне полуметровый куст, завернутый во влажную мешковину и пленку. Лететь предстояло с пересадкой в Японии. Опускаю подробности оформления ввоза и вывоза необычного груза в японской карантинной службе. Оно оказалось достаточно хлопотным. Но главные неприятности ожидали меня на родной земле, когда я предъявил таможенникам Шереметьевского аэропорта багаж и документы. Мне предложили оставить саженец в карантинном пункте и пройти дополнительные формальности. На другой день, заполучив нужные бумаги, приехал в аэропорт. Увы! Мой груз, проделавший со мной добрый десяток тысяч километров, бесследно исчез. Скорее всего, его выбросили на мусорную свалку, как говорится, от греха подальше. Так и не удалось пополнить леоновскую ботаническую коллекцию еще одним экземпляром тропической фауны. Леонид Максимович был, конечно, огорчен.
— Какая нелепость! — сокрушался он. — До места оставалось каких-нибудь полсотни километров... Что это за порядки!

* * *

В последние недели жизни Леонида Максимовича мне довелось бывать у него особенно часто. Я бы не осмелился докучать ему, если бы не его приглашения. Он, конечно, чувствовал, как уходят силы и одолевает немощь. Физическая немощь. Голова оставалась светлой, и могучий леоновский интеллект не угасал почти до самого конца.

О чем думал тогда старейший писатель мира, один из корифеев русской литературы XX столетия, воплотивший в своих книгах все его главные свершения и катаклизмы? О чем более всего скорбела его никогда не знавшая покоя душа?

В наших последних разговорах, в размышлениях-монологах, обращенных не столько к собеседнику, сколько ко всем, кому дороги судьбы России, ее духовного достояния, он вновь и вновь возвращался к самым наболевшим, мучительным для него вопросам — почему наша великая Родина оказалась растерзанной и оплеванной, загнанной в исторический тупик? Что может спасти ее от необратимого краха?

Вадим Кожинов в разговоре с Леонидом Максимовичем как-то заметил, что крушение советской империи и социалистической цивилизации явление логическое и закономерное. Советский Союз постигла судьба Римской империи...

Леонид Максимович не ответил тогда Кожинову. Но было видно (я присутствовал при этом), что не согласен с таким выводом.
Как известно, Леонид Леонов не был апологетом советского строя. Более того, у него складывались трудные, порой драматические отношения с правящей элитой. Прежде, чем пришло признание и уважение властей, он пережил травлю и гонения. Но писатель, до конца сохранивший внутреннюю свободу, свое право говорить людям правду и не смирившийся со сталинским произволом, остался на государственно-патриотических позициях.
— Союз развалился не сам по себе, его развалили, — говорил Леонид Максимович, — можно только изумляться, как это ловко и коварно сделано...

И еще одна боль, не дававшая ему успокоения.
— Громят Советы, а метят в самое сердце России. «Демократы» и их чужеземные наставники торопятся уложить Россию в гроб. Уже и заступы стучат...

Леонид Максимович надеялся, что русский народ не стерпит неслыханного надругательства над собой и своей тысячелетней историей, вот-вот выйдет из оцепенения. Иногда недоумевал, почему этого еще не случилось. И тут же отвечал самому себе, размышляя о своеобразии национального характера нашего народа, о его чрезмерной терпеливости, доверчивости и благодушии. Самое большое несчастье видел в том, что люди позволили обмануть себя росказнями о «демократическом рае», «правах человека», «общечеловеческих ценностях», а это привело к подавлению чувства национального достоинства и самосохранения.

Примерно так говорил Леонид Максимович о причинах глобального разорения и поругания России. Где же выход? В возрождении самоуважения и самосознания русского народа как великой нации. До тех пор пока русский человек не будет осознавать себя продолжателем славных свершений предков, наследником многовековых традиций, не будет ошущать личную ответственность за сегодняшний и завтрашний день страны, — остановить скольжение в пропасть немыслимо.

В один из последних дней своих Леонид Максимович сетовал: «Как тяжело оставлять Россию в такое страшное время». И многократно повторял: «Что будет с Россией, что будет...» Нельзя было не видеть, какие невыразимые муки причиняли ему эти тяжелые думы. И больше ни о чем другом он не высказывал ни слов сожаления, ни раскаяния, веруя, что его долгий земной путь пройден достойно и с пользой для Отечества, для русской литературы, для всех людей.

Далее - Владимир Чивилихин. Уроки Леонова