Воспоминания

Наталия Леонова

От Тегинки до Перекопа

О том, какой путь папа прошел с Красной Армией от Екатеринославля через Крым до Одессы, папа в подробностях не рассказывал, только некоторые эпизоды. Однажды после моих расспросов он для меня их повторил, я записала, с учетом, что папа всегда просил: повторяя его рассказ, не использовать прямую речь.

Это было 27 сентября 1989 года.

После отьезда из Архангельска папа вместе с боевым пополнением был направлен в 15-ю стрелковую дивизию, которая в то время находилась под Екатеринославлем. Когда выяснили, что он грамотный, писал стихи и заметки, и даже печатал их в газете, его сразу послали работать журналистом в дивизионную газету. «На восемь человек печатников и ездовых в моей крохотной походной типографии приходилось две тачанки, три шинели да кожаная куртка, одна; остальные шли пешком, кутаясь во что придется или даже накрывшись одеялом от морозного сивашского сквозняка... Мы грелись тем зноем, который несли в себе...» — так он написал о работе в редакции через тридцать лет, в 1948 году.

В части, с которой папа шел от Тегинки до Перекопа, была суровая солдатская женщина, крупная, несколько мужеподобная, — княжна Софья Александровна Аргутинская-Долгорукая... Она и ее сестра, тоже коммунистка, примкнули к революции и были очень по-левому настроены. С этой сестрой, Люсей, папа потом работал в Союзе писателей. Отношения с Софьей Александровной сложились очень дружеские — фактически она его спасла... Меня заинтересовала история этого княжеского рода, и я открыла энциклопедию Брокгауза и Ефрона.

Иосиф Аргутинский был армянским патриархом, знаменитым еще во времена Екатерины II, дипломатом, и за заслуги перед Россией императором Павлом Петровичем «22 марта 1800 был возведен в княжеское Российской империи достоинство с дозволением именоваться Аргутинским-Долгоруким». Один из его потомков, Моисей Захарович прославился участием во многих походах и битвах, получил звание «государева генерал-адьютанта» и при Николае I имел множество наград — от золотой шпаги «За храбрость» до ордена Александра Невского.

Рассказала Софья Александровна папе о том, как она его спасла, когда гроза уже миновала...
— Знаете, Леонид Максимович, разыскивали всех тех, кто был в бригаде из Архангельска... Приходила бумага... было распоряжение... Я им не сказала, имени не назвала.

А ведь знала, что папа приехал на фронт именно с этой бригадой, составленной из добровольцев, стремившихся уехать из города, в том числе и белогвардейцев, но не выдала его. Участь была бы печальна — найденных арестовывали и увозили, дальнейшее следовало неотвратимо.

...Весной 1920 года были с артиллерийской частью в Запорожье, там прошли бои 1-й Конной армии Буденного с махновцами... «Тачанки, тачанки, пыль... гам, люди в герных свитках». «Шла буйная, все сметающая сила...»

Потом двинулись от Гуляй-поля к деревне Тегинке, что на берегу Днепра...

Замполитбюро у них была Александра Александровна Янышева, молоденькая — лет двадцати шести — двадцати семи, симпатичная, жена известного генерала Янышева, создателя 15-й дивизии (один из переулков за Арбатской площадью был потом назван его именем). Шла она по дороге с помошницей своей, Штейман, маленькой, злой, возле них был папа. Навстречу ехали всадники — один из них загляделся на Янышеву, остановился и говорит:
— Эх, хороша! Взял бы я тебя с собой, да вот сапоги какие!

А сапоги были действительно примечательные - одни голенища да голые ступни...

Остановились на ночлег, папу поставили сторожить часть, а оружия никакого не дали — лишь одну рапиру, больше ничего.

Пошел папа обходить охраняемую зону; поселок незнакомый, ночь темная, хоть глаз выколи. Идет, рапиру перед собой держит, — пытается понять, что впереди. Где-то собаки лают... какие-то кусты... Вдруг рапира во что-то упирается. Решил, что это дерево. Проверил рапирой правее — пустота, левее — тоже пустота. Попробовал повыше — тоже ничего, ниже — тоже ничего. Что это? Не видно и не понятно. Опустил рапиру вниз —у ног глубокая яма. Пошел назад. Вдруг крик: «Стой! Кто идет?» Патруль. Сказал пароль, подошли они друг к другу, и папа рассказал, как нащупал рапирой непонятную, странную в темноте пустоту у ног. Оказалось, это была вырытая могила, а рядом с ней стоял подготовленный крест. Папа стоял на самом краю ямы.

Когда переезжали дальше к югу, встретились с армией Буденного. Было это так... В каком-то селе остановились на ночлег. Папа, работавший в армейской газете, разместил в избе все свое газетное имущество — что-то вроде типографии. Вдруг ночью мощный стук в дверь. Делать негего — пошел открывать. на пороге мужики стоят — выше притолоки, богатыри, аккуратные, с бородами, прямо как в гоголевском «Вии». Говорят по украински: «Кто тут главный будэ? Мы тут ночэваты будэм». Словом, просятся на постой. Не пустить нельзя — порубают. Папа им отвечает — входите, только, мол поосторожней, у меня тут государственное имущество.

Они вошли, расположились, поставили самовар, сели пить чай и почти всю ночь рассказывали о своих походах. Папа передавал — с украинским акцентом — было это и колоритно и жутко, как в страшной сказке:
«Едем мы, едем — вдруг навстречу банда.
— Кто у вас предводитель?
— Я!
— Сколько вас?
— Три тысячи.
Ну так мы их порубали, едем дальше. Приехали в станицу. На базаре торгаши торгуют. Мы их порубали, поехали дальше. Едем, едем... нам навстречу идут... Мы остановились.
— Все, что маете, — сдавайте!
— Кто вы такие?
— Мы — голые!
Мы их порубали, дальше поехали...»

Я представила себе эту ночь в деревне Тегинке, которую на карте я не смогла найти (папа говорил, что он находил это место в своем атласе). Украинская ночь, места глухие, кругом тихо, майские яркие звезды в небе и эти огромные бородатые рассказчики - и холодок по нервам...

В той походной армейской газете папа был помощником редактора — Ципоркиса, очень болезненного, чахоточного. Поручил он папе написать приветствие солдатам к какой-то праздночной дате. Папа написал стихи:

Генералов песня спета,
Бьем баронов прямо в лоб,
Знамя красное Советов
Пронесем за Перекоп...

Показал редактору. Нет, говорит, не то. Ну, тогда, мол, пишите сами. Тот и написал: «Красноармеец! Врангель хочет видеть силу твоего оружия — покажи ее!». Папа пошел к Александре Александровне Янышевой, принес ей все эти бумаги и сказал: «Лучше мне в редакции не работать». На следующий день редактора сделали инструктором, а папу — редактором...

Время было голодное, все кругом разорено, найти что-либо было трудно, а тут по дороге на юг попался им то ли хутор, то ли усадьба — довольно чистая, аккуратная. Папа пошел к хозяйке и, не претендуя ни на какие особые харчи, попросил их чем-то накормить их — может, что от обеда осталось? Было их человек пять-шесть. Хозяйка молча внимательно оглядела их и рукой указала, куда пройти, — «Сейчас принесут». Они прошли в полуподвальную комнату, сели к столу, а один парень — молодой, очень прыткий любитель поухаживать за женским полом — тут же исчез.

Сидели, ждали. Наконец принесли и поставили на стол большую миску с жирным супом и кусками мяса. Когда они уже все сьели, примчался женский угодник: «Знаете, что вы ели? У них вчера боров издох». Но никому из них плохо не стало — изголодавшиеся желудки с пищей не расстались. Только обозлились очень — ведь по военному времени они могли вести себя совсем по-другому, могли не просить, а требовать и угрожать. Когда уезжали со двора, папа нарочито громко закричал: «Ломай замок!». Сломали, пять кулей с мукой погрузили на телегу. Смотрели — выглянет ли на шум женщина, накормившая пятерых парней дохлятиной. Нет, не выглянула, побоялась. Так в тишине они и уехали.

А в каком-то городишке набрели они на пустой дом, где обнаружили печь, до отказа набитую врангелевскими сторублевками. Деньги эти еще не были отменены, и они пошли с ними на базар.

Сначала набили карманы яблоками, потом купили по полкурицы. А дальше торговали сметаной. Во что брать? Взяли и мальчишки-газетчика по десять газет, сделали кульки,налили им туда сметаны. С этими кульками дошли до брошенного кафе с чудом сохранившимися столами и скамейками. Расположились на обед. Сегодня — сыты, завтра — расплата...

На следующий день двинулись через Сиваш на Симферополь. До них здесь, штурмуя Крым, прошла армия Буденного. Здесь были самые тяжелые бои. Дорога была покрыта трупами. Голая земля, солончаки — и тела, тела... Один из мертвых лежал в странной позе — навздничь, а голова как будто в землю ушла. Присмотрелся, а головы-то сзади нет, отрубили шашкой...

Путь пролегал так: из Тегинки на Берислав, затем Сиваш, Симферополь, Херсон, городок Олешки, оттуда в Одессу. Было холодно и голодно, вся еда — хлеб с отрубями, сухой как пемза, и тюлька. Ночевали в хуторе Армянске, под Джанкоем, спали вповалку... под столом...

В Симферополе буденновцы перепились, за кем-то погнались, стреляли, а симферольцы жались к стенам и смотрели перепуганными глазами. Когда уже подходили к Одессе, устроились в роскошной гостинице — зеркала, старинная мебель, большие комнаты. Легли несколько человек на огромную постель без одеял и подушек, укрылись шинелями. Дрожали, дрожали — решили идти греться на улицу. Пытались согреться двигаясь — не помогло. Невдалеке жгли костер, в котле что-то варилось. Присоединились — опять не помогло. Разгребли стог сена, находившийся рядом, залезли втроем, укрылись соломой, но согреться не успели — на лицо полезли крысы. Так и не спали всю ночь до утра.

... По дороге на Олешки их остановил шест с черным флагом — знак того, что в городе свирепствует чума. Остановились, стали думать, как быть. И поступили так, как можно поступить только в двадцать лет, — решили ехать, авось обойдется. Когда приехали, оказалось, что черный флаг жители вывесили для того, чтобы избежать постоя, а чумы никакой нет. Стали спрашивать, кто мог бы пустить на ночлег. Да вон, говорят, старушка, она живет одна — пустит. Но та пришла в ужас:
— Ой, у меня в доме ни нитки... одни стены! Не ходите ко мне... я боюсь... кормить нечем...

Тогда папа ей сказал: «Посмотрите, разве я похож на грабителя?» Старушка подобрела и привела к себе. Сели за стол, достали привезенный с собой кусок сала, страшный военного времени черствый хлеб, налили воды. Старушка внимательно следила за всем:
— Что же, вот так и есть будете?
— Да мы ведь неизбалованные.
— Погодите.

Ушла куда-то, принесла крынку с парным неснятым молоком. Подумала, еще раз сказала:
— Погодите.
Ушла... Вынесла пышный белый хлеб: руку на него положишь — рука утопает в нем, руку уберешь — он опять со вздохом поднимается, пышный, как прежде. Старушка долго смотрела, как они резали этот роскошный хлеб, как его ели. И еще раз сказала:
— Погодите.
Ушла, долго где-то ходила и вернулась с яйцами. Наевшись, они поблагодарили и ушли спать, только папа остался на долгую ночную беседу с хозяйкой.

...Затем судьба привела их в Одессу, где тоже прошла кровавая буря, — туда приезжала Землячка и вместе с Бела Куном расстреляла, как теперь говорили, около 40 тысяч человек. Про Бела Kуна страшные вещи рассказывали — видимо, свирепствовал он по берегам Черного моря люто. Уже теперь, в наши дни, му узнали, как поступал этот человек — или нечеловек — со своими жертвами: велел привязывать камни к ногам и бросать их в море. Так и стояли они страшными призраками на дне морском долгие годы, пугали подводников, не привыкших к таким чудовищным зрелищам.

Когда добрались до Одессы, Александр Иванович Угаров, бывший инструктором политотдела дивизии, отошел от газеты, нашел себе жену, и его пути с отцом на несколько лет разошлись. А папа до того, как уехал в Екатеринославль, какое-то время заведовал в городе корреспондентским бюро газеты «Красноармеец».

Папа снова встретился с Угаровым уже в тридцатых годах, когда оба прочно обосновались в Москве. Был Угаров человеком способным и бойким, но карьеристом — это помогло ему пойти в гору, занять большой пост; он любил повторять фразу, которая превосходно его характеризует:
— ...Я не могу сейчас ответить на этот вопрос — партия еще не решила...

Александр Иванович и его жена Эмилия Яковлевна были гостеприимны, мои родители бывали у них, и одна деталь их тогда поразила: в огромной, хорошо обставленной квартире на стол поставили блюдо с фруктами, и Эмилия Яковлевна сказала, что есть и еще какие-то угощения, но она их не может пока принести, «так как их еще проверяют». Может быть, и мелочь, но эта подробность точно характеризует эпоху — это боязнь шпионов, отравителей, диверсантов, врагов народа и т.д..

Неизвестно, какова ее судьба, но сам Угаров был через несколько лет расстрелян. Может быть, причиной его ранней гибели явилось то, что его отец был священником на Ордынке.

Далее - Наталия Леонова. Бруно Ясенский