Воспоминания

Сергей Власов

Мудрец

Жаль, что я не доживу

Май 1981 года

Когда я был у Ванги, в Болгарии, знаменитая прорицательница сказала, весьма для меня неожиданно:
— Передай привет Леониду Леонову. И скажи ему, чтобы он свой роман в столе не держал. Он сам себя на страдания с этим романом обрекает. Пусть печатает скорее.

Приехав в Москву, я не сразу решился позвонить живому классику: вдруг еще рассердится, что его отрывают от работы всякими глупостями. И вот не без робости набираю первый раз номер его телефона. К моему удивлению, Л.М. страшно обрадовался и привету Ванги, и ее словам. Дважды он просил меня пересказать, как все было, со всеми подробностями. Тогда я еще не знал, что Л.М. боготворит Вангу. Оказывается, он встречался с ней пять раз, и она с точностью до месяца предсказала ему смерть любимой жены, пожар в его библиотеке...

На следующее утро Л.М. позвонил сам (узнал же где-то номер моего телефона) и попросил приехать. Помню его какое-то ребяческое нетерпение:
— Я за вами машину пришлю, только поскорее приезжайте.

В тот день он буквально измучил меня одними и теми же вопросами: что, каким тоном Ванга говорила о романе? Сама ли о нем вспомнила?.. А потом, неожиданно погрустнев, сказал:
— Ванга — это высшее проявление человеческой гениальности. Жаль, что я не доживу до того времени, когда загадка подобных феноменов будет раскрыта.

Оказывается, Л.M. передал через знакомого Ванге письмо, которое содержало 22 вопроса к ней. Например, такие: может ли она видеть на Луне? А на Марсе? Вопрос о Петре I, вопрос об убийстве царской семьи, о Сталине... Увы, письмо это затерялось.

Не в ту первую встречу, а годы спустя Л.М. признался мне:
— Ванта — один из пяти человек, о которых я думал чаще всего в жизни.
— А кто четверо других? — поинтересовался я. И он сказал:
— Христос, Достоевский, Гоголь и жена.

Что же касается его романа, то за эти годы я нередко спрашивал о нем Л.М. Чаще всего он отвечал:
— Трудно идет, очень трудно... Видно, не успею закончить, что ж, такие случаи известны в литературе, когда главное произведение автора оставалось незавершенным... Знаете ли, очень трудно срастить ткань фрагментов, написанных 30 лет назад, и то, что сегодня пишу. Это намного сложнее, чем капилляры сшивать.

Мир осознал полезность негодяйства

Июнь 1981 года
Переделкино

Не перестаю удивляться тонкости и глубине ума Л.М. И это в 82 года! Он умеет смотреть в саму суть. Чуть ли не каждое его слово врезает глубинный смысл бытия, словно мысль его специально предназначена для препарирования Вселенной.

Сидим на веранде. В распахнутую дверь влетает шмель, бьется о стекло. Л.М. достает носовой платок, нежно берет им шмеля, выносит на улицу, говорит с улыбкой:
— Люблю их, стервецов... Так вот, о чудесах. Чего же удивляться, что их стало меньше. Чудо открывается только чистому человеку — с чистой душой, с чистыми помыслами. Нужен внутренний свет, чтобы высветить чудо.

— Как картина в музее, ее можно увидеть только при работе души.
— Да и картина и чудо — как лампочки: висят, но не светят. Чтобы они зажглись, нужен внутренний свет в человеке.
— Значит, мы стали хуже?
— Грязнее. Когда нас было 10 миллионов, даже миллиард, мы были другими. Мы были проще, простодушнее. Купец занял сто рублей и не отдает, не брал, говорит. А кредитор: ладно, Бог тебе судья, но только не миновать тебе того, что в 108-м псалме сказано. Вечером купец читает псалом, а там: будут наказаны твои дети и внуки... Назавтра, еще все спят, купец у ворот кредитора. Дождался, когда ворога отворили, и в ноги: прости, больше никогда не повторится, вот твои деньги...

Такой простодушный народ был, наивный, чистый. А теперь?
— Надо быть изворотливым, чтобы выжить. Надо хитрить.
— Хитри, но не подличай. За подлость платишь кусочком живой души, она становится меньше, усыхает... Да, мельчает человек. Нет былого величия духа, оно и позволяет увидеть чудо. Так мы расплачиваемся за желания иметь кусок повкуснее. Нищета Сергия Радонежского и Серафима Саровского оборачивается необыкновенным богатством.
— Вы думаете, таких нет сегодня?
— Есть, но они потихоньку вымирают. Мир осознал полезность негодяйства.
— Что же делать? Бороться с этим или достаточно самому не быть мерзавцем?
— Это самый сложный вопрос и самый главный. Молчать — преступление, а бороться начнешь — сам таким же станешь. Потому что с негодяем тягаться очень трудно, невозможно: приходится пользоваться его же методами, иначе ничего не выйдет.
— И как быть?
— Не знаю. Все время думаю об этом...

Вышли в сад, показывает деревья, которые сам сажал. Их уже целый лес. Вдруг Л.M. спрашивает:
— Вы в познаваемость мира верите?
— Ну, лет через тысячу кое-что узнаем о нем.
— А я убежден в непознаваемости мира. Самонадеянность человека беспредельна: он уверен, что своим умом, данным ему, чтобы строить дома и шить одежду, он может постичь Вселенную. — Л.М. не по-доброму усмехнулся. — Чушь! Еще 1974 году в «Науке и жизни» я попытался, с точки зрения дилетанта и невежды, объяснить, что мы можем понять законы, присущие лишь очень малому отрезку пути нашей Галактики. Мы несемся по кругу и только через 12 миллиардов лет вернемся в ту же точку. Но для каждого участка пути свои законы.

Л.М. взял палочку и стал чертить на земле график развития нашего познания о Вселенной.
— А это что за координата? — спросил я.
— Абсолютная вера. Мы идем от абсолютной веры к абсолютному познанию. Но никогда не сумеем преодолеть и четверти Пути.

От лица всей русской литературы

Сентябрь 1984 года.
Москва, Герцена, 37

Сегодня Л.М. был, как никогда, возбужден, игрив и даже кокетлив. Смеется и спрашивает: «А правда, я мелодично смеюсь? Правда?»

Говорю ему, что очень, рад, что у него такое хорошее настроение. А он вдруг гахо так и отвечает:
— У меня настроение висельное. Если бы я вам сейчас рассказал о себе, вы бы уходя домой, мне полтинник в шапку положили, как на паперти. Только теперь пристальнее вглядываюсь, а там такая тоска...
Спрашиваю, что случилось, он отвечает:
— Да, все вместе. Роман не пишется. В сундук его запрятал, на дно, на самое дно. Глаз не видит, левый. Дочь за границей и не едет обратно. Сторожиху с дачи сманил какой-то адмирал. А тут еще я вспомнил, как в церкви на Вааламе на белой левкасной стене увидел надпись: «Здесь срал Фантомас»...

Кинулся я было обнять его, да смутился своих чувств.

Взял только за локоть, а руки-то в рукаве и нет. Тоненький прутик, а не рука.
— Спасибо, спасибо, спасибо, — забормотал Л.M. — Но ничего, это пройдет. Просто я завершаю свой путь. Вот и грустно... Ну, нагнал я на вас тоску, сейчас буду развлекать, —и стал вспоминать свои встречи со Сталиным...

Будьте к себе жестоки

Май 1985 года

Л.M. пишет мне рекомендацию в Союз писателей. Подает мне подписанный листок и говорит: «Как бы вас ни хвалили или ругали, никому не верьте. Только себе».

Десять минут спустя просит вернуть ему бумагу. Господи, думаю, неужели передумал давать рекомендацию. Л.М. взял, перечел, словно на зуб пробуя, два слова поправил. И опять устное напутствие:
«Будьте к себе жестоки, тогда другие не будут жестоки к вам».

И еще: «Эти два-три десятилетия — такое время, когда надо очень много думать. Не было еще такого ответственного момента. Думать сегодня надо на триста лет вперед».

Ноябрь 1989 года

Звонит Леонов: «Мыши одолели совсем, спасите, принесите мышеловку». Достал, принес две мышеловки. Л.М. необычно возбужден, волосы всклокочены. Спрашиваю, что стряслось. Отвечает:
— Когда падает такая колоссальная башня, как наша страна, никто не может быть спокоен, что осколки не засыплют и его. Доктрина рухнула... Оказалось, что до моего прихода он читал «Архипелаг ГУЛАГ», впервые в жизни открыл:
— Это пострашнее всего, что я знал раньше, —сказал Л.М. — Вот вам послесловие к «Капиталу».

Декабрь 1991 года

Я вернулся из долгой командировки по Сибири. Л.М. расспрашивает, как там люди живут. Говорю о молодежи, о талантах, которые пытаются пробиться. Вдруг Л.М. спрашивает:
— А слово «Россия» они в своих разговорах произносят?
- Да.
— Ну тогда хорошо. Тогда я спокоен... Я, знаете ли, мистик, и свои представления строю отнюдь не на рациональном. Как сегодня рационально объяснить весь бред нашей жизни? Но по некоторым мистическим признакам я совершенно убежден, что у России огромное будущее, огромное...

Прощайте, Леонид Максимович. Я очень люблю Вас!

Михаил Лобанов. Из памятного