Воспоминания

Александр Яковлев

«Появился талантливый юноша»

Из письма В.А. Ковалеву

Дорогой Федор Иванович!

С Л.М. Леоновым я познакомился зимой 1921 — 1922 годов. Художник Вадим Дмитриевич Фалилеев однажды сказал мне, что у него живет интересный юноша Леня Леонов, только что демобилизовавшийся из Красной Армии.
— Талантливо рассказывает сказки, талантливо пишет, очень неплохо рисует, играет на гитаре.
— Словом, мастер на все руки? — несколько недоверчиво спросил я.
— А вот приходите. Увидите. Он у меня живет в мастерской за шкапом. Ему некуда деться, и ничего у него нет. Пришел ко мне только с тощим заплечным мешком.

Фалилеев жил тогда на Малой Полянке (Фалилеев жил на Б. Якиманке, 54. — прим. сост. Н. Леоновой) в просторном одноэтажном доме. Мастерская у него была большая и довольно холодная... Семья Фалилеевых была легкая, жизнерадостная, увлеченная искусством, — всегда была масса смеха, добрых шуток, высоких разговоров о живописи, музыке, театре. Жена Фалилеева — художница Качура-Фалилеева — была необыкновенно приветливая, радостная. И дочери-подростки (лет пятнадцати-шестнадцати) неизменно бодрые, веселые, готовые смеяться по всякому поводу.

— Вот это Леня Леонов, — представил Фалилеев высокого, очень подвижного юношу с красивым лицом.
Хотя Леонов уже пробыл чуть ли не три года в Красной Армии, он был на вид почти мальчик. Он очень под стать был семье Фалилеевых — такой же веселый, бодрый, подвижный, с острой шуткой, и мне сразу стало понятно, почему сам Фалилеев с такой же любовью говорит о нем.
— Он написал замечательную вещь, пусть он потом прочтет вам, — сказал Фалилеев.
После чаепития Леонов повел меня в мастерскую:
— Пойдемте в мой угол.
Он действительно жил в углу мастерской, за шкапом. В углу у него не было ничего, кроме табуретки. Ни кровати, ни стола.
— На чем же вы пишете? — спросил я. — У вас даже стола нет!
— А я на подоконнике. Вот здесь, — просто указал Леонов на подоконник.

Мне даже неудобно было спросить, на чем же он спит: неужели на холодном полу? (В мастерской было очень прохладно.) Одет был Леонов в зеленую гимнастерку, зеленые штаны. На ногах грубые сапоги...

Я ждал — Леонов сейчас достанет рукопись, будет читать. А он достал большую папку с чистой бумагой... листы были большие, разного формата и разного цвета.
— Это мне подарил Вадим Дмитриевич. Смотрите, какая бумага! Что только на них можно написать!
Он развертывал лист за листом, любовно гладил их, говорил восторженно.

Меня поразило это. Он радуется возможности написать. Ему видится эта возможность... хотя на листах еще ни единой черточки.

Бумаги было много — чистая, очень добротная бумага.

И уже только в конце Леонов показал и рукопись. Широкие листы были унизаны мелким «стоячим» почерком, а на полях — рисунки акварелью, очень мастерски были нарисованы чертики, рожи, цветы.

Помнится, это была рукопись «Петушихинского пролома».

Не помню почему, но на этот раз Леонов не читал, — чтение его я услышал через несколько дней, когда у Фалилеевых собрались гости. Леонов читал мастерски, с подъемом. Яркие образы, крепкое слово, вдохновенный голос — все произвело очень сильное впечатление на слушателей. Посыпались похвалы. Леонов сидел красный, опустив глаза. Очень была хороша эта его молодая застенчивость...

Потом я несколько раз встречал Леонова в ГУМе (универсальном магазине на Красной площади), где писателям, художникам и профессорам выдавали паек ЦЕКУБУ. Леонов приходил к Фалилееву, чтобы помочь ему перевезти паек на салазках на Малую Полянку... Сам он пайка тогда, конечно, не получал. Только перевозил чужой.

Но разговор о его таланте уже начинался и среди писателей, и среди художников:
«Появился талантливый юноша, пишет замечательно». — «А в каком духе? Кому подражает?» — «Никому не подражает. Совсем оригинальный...»

Эта зима — зима 1921—1922 годов — была замечательным временем для писателей: после суровых дней «военного коммунизма», когда умерли почти все издательства, вдруг народилась масса издательств, появились журналы, альманахи, литературная газета. Возродилось, между прочим, старое издательство «Шиповник», и в № 1 появилась сказка Леонова «Бурыга». Леонова приглашали в литературные кружки — он выступал с очень большим успехом. Помню его первые выступления в «Никитинских субботниках» и в кружке «Звено» — послушать его собиралось очень много народу, успех был шумный.

Леонов входил в советскую литературу победно. Вскоре в одном из альманахов появились «Барсуки», — Леонов встал в первом ряду советских писателей. Я не знаю точно, сколько лет ему было в это время — 22—23, выглядел он очень юно, и, помню, все удивлялись: «Такой юный — и такой талант». С особенным восторгом о таланте Леонова говорил художник Илья Семенович Остроухов...

Не помню точно когда, но что-то вскоре на выставке живописцев в Историческом музее Леонов подошел ко мне с юной синеглазой тоненькой девушкой под руку:
— Вот знакомьтесь, это моя невеста — Таня Сабашникова.

Занятно было наблюдать, как победно и счастливо развивается и укрепляется его жизнь. Татьяна Михайловна — не только жена для Леонова, а и верный товарищ в работе, самоотверженный сотрудник.

Работоспособность Леонова поразительна — он работал по шестнадцать часов в сутки в продолжение многих и многих месяцев. Он кипел в работе.
Мне несколько досадно было, что он мало видит жизнь деревни, где в эти годы шла такая гигантская перестройка. Я принялся уговаривать его, чтобы он купил ружье, и мы вместе будем ездить на охоту. На охоте всегда общение с колхозниками...

Леонов купил превосходное ружье «Лебо», и мы начали ездить на охоту. Первая же поездка дала ему начало романа «Соть». Пейзаж тот самый, что мы видели на охоте в Звенигородском районе близ Николиной горы и в Сасовском районе Рязанской области. Самое замечательное — Леонов на этих охотах ни разу не выстрелил ни в какую дичь. Стрелял только в мишени (стрелял плохо, то есть попадал плохо). Зато на каждой охоте заполнял записями многие и многие страницы своей записной книжки. Он жадно расспрашивал колхозников об их жизни, ловил их словечки.

Однажды в Сасовском районе мы обложили стаю волков. Для охотников это самый желанный миг — встать на свой номер, ждать, когда волки выйдут на тебя. Леонов простоял на номере несколько часов. Волки на него не вышли. Вышли на другого охотника, тот убил двух волков. На следующий день была обложена другая стая. Но Леонов отказался идти на охоту, остался в селе и весь день провел в разговорах с колхозниками... И когда я начал укорять его за то, что пропустил такую интересную охоту, он сказал:
— О волчьей охоте я представление имею — вчера посмотрел. А вот поговорить по душам с колхозниками — это для меня дело во много раз важнее волчьей охоты...

* * *

Уже 27 лет, как я знаю Леонова. Пережито много. Видел я его и в ореоле счастья, и в минуту черного отчаяния. Всяко бывало. Но в общем-то, конечно, это одна из самых удачных жизней, какие я знаю. Сила, талант, энергия, работоспособность, счастливая семья...

Разумеется, есть и слабости (идеальных людей не существует). А в общем человек весьма и весьма... Любит париться в бане. Парится до изнеможения. Мы иногда ходим с ним в Сандуновские бани. Он парится на самом верхнем полке, в несусветном жару. Иногда в бане проводим по нескольку часов — хорошие бывают часы...

Леонов собрал большую коллекцию автографов писателей, художников, артистов, ученых — отзывы о русской бане. Хорошая коллекция!

Но Леонову я завидую только в одном: у него хорошая библиотека. А моя библиотека погибла во время войны...

Далее - Ксения Кравченко. Письмо Леониду Леонову