Воспоминания

Наталия Леонова

Из воспоминаний

«Золотая карета»

Пьеса «Золотая карета» написана была «на одном дыхании» — очень быстро. Начал работу 24 марта 46-го окончил уже в июне. Той же осенью она была включена в репертуар нескольких театров, из московских — Малого театра и Театра драмы.

Действие происходит в маленьком провинциальном городке, за одну ночь превращенном немецкими бомбами в руины. В пьесе отражены вся боль, все слезы тех лет. Это, мне кажется, самая лучшая папина пьеса...

Ничто не предвещало беду — в газетах печатали заметки о предстоящей премьере... и вдруг наступило молчание. Пьесу сняли до премьеры, не включили ни в сборник пьес, ни в собрание сочинений 1953 года. Даже на вечере драматургии Леонова, посвященном его пятидесятилетию, о «Золотой карете» не упомянули. Запрет продолжался 10 лет.

Что было причиной запрета?

После доклада Жданова о журналах «Звезда» и «Ленинград» в газете «Культура и жизнь» от 30 августа 1946 года было помещено Постановление ЦК ВКП(б) «О репертуарах театров и мерах по его улучшению» с указанием ставить в театрах пьесы современных отечественных авторов, бороться с безыдейностью и т.д. Пьеса «Золотая карета» вроде бы этому не противоречила. Но в том же Постановлении был один параграф, который с точки зрения сегодняшнего дня может показаться абсурдным — это предписание в целях «воспитания народных масс» и «подъема их трудовой активности» создавать пьесы исключительно бодрые и жизнерадостные, способствующие преодолению бедствий военных лет.

И опять в той же газете, на другой ее стороне, опубликована была статья «О новой пьесе Леонова». Кто автор статьи не знаю, почему-то угол газеты аккуратно срезан.

Но этот таинственный автор успел ознакомиться пьесой, подписанной к печати 18 июля, и опубликовать статью рядом с Постановлением ЦК уже 30 августа. Завидная расторопность...

Эта статья напомнила мне трагедию «Метели» 40-го года. Начиналась она с признания Леонова крупнейшим советским писателем, дальше упоминались все «былые грехи»; герой войны полковник Березкин, потерявший зрение на фронте танкист Тимоша, градоначальница Мария Сергеевна, изо всех сил пытающаяся наладить жизнь в городе, факир Рахума, потерявший семью в Бабьем Яру, названы были «моральными уродцами», «неполноценными в духовном отношении людьми». А в городе, который под бомбами «ничком полег», шла, по словам критика, «мещанская, биологическая, растительная жизнь».

И пьесе есть замечательная фраза: когда Березкина, потерявшего семью под руинами этого городка, спрашивают «Что требуется в жизни?», он отвечает: «Человеку надо, чтоб прийти домой... и дочка ему навстречу в окно смотрит, и жена режет черный хлеб счастья»... Трудно изобрести более точную формулу счастья в нашем бушующем, непостоянном, опасном и ненадежном мире, надо многое пережить и перечувствовать, чтобы прийти к этой скупой, но столь емкой формулировке. У нас дома так и говорили потом — «черный хлеб счастья». Есть в пом аскетизме высокая мудрость, располагающая к духовности.

Статья о «Золотой карете» написана была ради следующих слов: «Пьеса глубоко пессимистична... производит шетущее впечатление... бесперспективность»... Ради этого приговора она была размещена на одном листе с Постановлением ЦК.

Цинизм статьи говорит о том, что это была «заказная» статья, что было популярно в те годы, как в наше время популярны «заказные» убийства. Много лет назад в одной статье о папиных романах было сказано: «Идея трагического в жизни, по мысли Леонова, является основным материалом и содержанием искусства» («Литературная газета», 24 апреля 1936 г.). Но, однако, у советских вождей на такие понятия, как трагизм, пессимизм и оптимизм была иная точка зрения.

Папа мне рассказывал, как однажды на встрече писателей, организованной, кажется, И.Ф. Стаднюком, зашел разговор на эту тему, и он высказал свое мнение: «Оптимизм — это не более чем русское слово «авось». На что Молотов резко возразил приблизительно так: пессимизм — это упадническое отношение к жизни, а оптимизм — главная движущая сила.

В мамином дневнике в рубрике «Золотая карета» есть запись:
«Была принята к постановке Малым театром и Театром драмы.
«Законсервирована» после статьи в «Комсомольской правде» «Черная магия» (о «Ленушке»).

Осень 1946 года. Наша квартира в Большом Кисловском переулке. Мама, перебирая архив, разложила на столе старые газеты, вырезки со статьями, зовет меня: «Смотри, как били твоего отца! Наотмашь!»

Я еще девочка. Многое не знала, но помню мамины сцепленные пальцы, сжатые губы — от газетных хлестких фраз — «злостная клевета на советскую действительность», «идейная неполноценность», «проводник враждебных веяний», «клеветническая пьеса», «черная магия» — исходила угроза.

Что касается черной магии, то теперь наша свободная печать без всякой меры и здравого смысла пестрит рекламами о разных адептах черной и белой магии, предлагающих свои услуги. А в те годы подобные адепты именовались колдунами и преследовались органами власти — жестко и безапелляционно, и, надо признать, тоже иногда без меры. Магия приравнивалась к крамоле.

В упомянутой статье кроме привычных штампов (увлечение достоевщиной, идейной неполноценности и т.д.) появились и новые оттенки — вспомнили все «проработки» прежних лет, трагедию «Метели», критику «Волка» и «Половчанских садов», нашли «густой налет колдовской мистики».

Вспоминать «Метель», объявленную высшими партийными органами вне закона, — это было, по тем временам, не ударом наотмашь, а ударом наповал. Неудивительно, что одиннадцать лет спустя папа в письме Ковалеву писал: «...Каково же доставалось мне, с меня по шесть кило живого мяса за три дня снимали» (7 декабря 1957 г.).

Через пару дней после появления «Черной магии» была опубликована в «Правде» (17 октября 1946 г.) статья Константина Симонова «О некоторых недостойных методах критики», в которой он обвинил Городинского и Варшавского в «стремлении ошельмовать и зачеркнуть большой творческий путь».

И примечаниях к собранию сочинений 1983 года О.Н. Михайловым о «Золотой карете» сказано скромно и обтекаемо: «Обнаженный показ страданий и бедствий, принесенных войной, вызвал отрицательную реакцию. Спектаклъ в Малом театре в 1946 году не был осуществлен». Значит, в 1983 году говорить о запрете пьесы было еще не дозволено?

Пессимистические краски наиболее ярко выражались в финале пьесы. У папы было три варианта финала, по все они печальны и пессимистичны по-разному. Нпрочем, оптимистического конца в «Золотой карете» быть не могло, как его вообще не бывает в жизни. Что и подтверждается традиционно сюжетными линиями русской классической литературы...

Чтобы легче дышалось, чтоб отошли грустные воспоминания, приведу несколько фраз из письма незнакомой женщины, полученного папой в 1955 году, когда «Золотая карета» вернулась из небытия и была вновь опубликована:
«...сейчас, прочитав «Золотую карету», страшно взволнована... На меня снизошло такое ощущение красоты, такой торжественное — точно мне самой кто-то принес Тимошкину алую розу.
Как это Вы сумели в таких скупых словах уместить все: и душу Березкина, такую нежную, хотя и шершавую; и свежесть чувств Марьки, и личную трагедию городничихи...
...И еще — как Вы сумели вместить в такой маленький объем так много характеров, так много живых людей, что, кажется, видишь их с собою рядом?..
...от Вашей пьесы ...веет чистотой и благородством.
Спасибо Вам, товарищ Леонов!
Спасибо, ведь Вы в свое произведение отдали часть своей души, ведь, написав ее, Вы что-то от себя оторвали и отдали нам.
Пошли Вам Бог доброго здоровья!

Юлия Женжурист(г. Саратов)

Обсуждение «Русского леса»

Роман «Русский лес» был опубликован в 1953 году и за последующие десятилетия переиздавался более 24 раз, переводился на иностранные языки, был отмечен Ленинской премией, о нем писали статьи, защищали диссертации. Это известно.

Но мало кто знает, что в том же 1954 году на очередном заседании ЦК ВЛКСМ «Русский лес» был обсужден, и факт его публикации был признан идейно-политической ошибкой. Об этом мне рассказал В.О.Осипов со слов С.В. Потемкина, его предшественника на посту главного редактора «Молодой гвардии».Так же мало кто знает, что этот роман был встречен весьма знаменательным обсуждением, состоявшимся в Союзе писателей в мае 1954 г. Я тогда жила вместе с родителями и помню, как папа вернувшись домой, взволнованно рассказывал маме, что случайно встреченный им в Союзе знакомый задал ему неожиданный вопрос — собирается ли он быть на обсуждении.
— На каком обсуждении?
— Да ваш роман будут обсуждать, «Русский лес».
— Когда?
— На этих днях. Неужели же вас, автора обсуждаемого романа, об этом не предупредили?
— Нет...
— Тогда лучше вам туда не приходить, — порекомендовал папин знакомый.

Папа срочно связался с профессорами-лесоводами, с которыми познакомился, работая над романом, — Е.И. Лопуховым, Н.П. Анучиным, Г.Р. Эйтингеном, а те, в свою очередь, оповестили о готовящемся мероприятии своих единомышленников. Для организаторов обсуждения появление этой «лесной гвардии» было полной неожиданностью.

Их противник и активный сторонник официальной теории лесопользования П.В.Васильев был приглашен Союзом писателей заранее и явился на дискуссию с целой свитой студентов — для поддержки. Видимо, в планы организаторов входило не только обсуждение литературно- художественных достоинств и недостатков романа — планировалось наступление «широким фронтом».

В мамином дневнике есть запись о тех событиях:
«Васильев даже привел «хлопающих» студентов, но они перешли на другую сторону — по ходу дискуссии и устроили овацию Лопухову.
Обсуждение было организовано внезапно, сразу после отъезда всех членов секретариата на съезд в Киев. 9 мая позвонил Паустовский, председатель секции прозы в то время, пригласил Лёню на обсуждение, рекомендуя не приходить... «пощадить нервы». Я спросила, будет ли Злобин. Он ответил — наверное, будет. Я сказала, — ну тогда лучше действительно не приходить.
Председательствовал на другой день сам Паустовский. Сказал, что охрип и поэтому не может сделать доклад, и передал слово Злобину... Тот прочитал свою ругательную статью, которую газеты отказались печатать. Май 1954».

Итак, Паустовский звонил 9 мая, то есть накануне обсуждения, которое началось 10 мая и длилось три дня (10, 14, 17), что являлось редчайшим случаем — это признали все участники этого мероприятия.

Чтобы рассказать о том, как это обсуждение проходимо, открываю толстую папку с надписью:

Центральный Дом литераторов
Стенограмма
Заседание секции прозы по обсуждению
романа Леонова «Русский лес»
10 мая 1954 г.
Председатель Паустовский.

Материалы этого обсуждения никогда не публиковали, так что мало кто с ними знаком. Поэтому процитирую некоторые выступления — мне кажется, они могут в достаточной степени осветить и метод проведения этой дискуссиии, и царившие на ней настроения.

К.Г.Паустовский:
«Я не собираюсь делать обширного вступительного слова... у меня совершенно пропал голос, и говорить мне чрезвычайно трудно...
Доклада по существу не будет никакого. Будут сво- бодные выступления. Каждый будет сам себе докладчик. Потом мы решили не ограничивать временем...
Мы часто жалуемся на несправедливость критики по отношению к нам, писателям. Вообще очень легко выбить писателя из седла, легче... чем человека другой профессии. О качестве романа говорить не буду. Считаю, что язык романа превосходный... меня удивляет, когда подвергается сокрушительным ударам роман Леонова, который блещет всеми красками, блещет природой... в то время, как не подвергаются ударам массы серых повестей и рассказов, которые затопляют нашу литературу. Я больше говорить не могу. Сейчас начнет наш разговор о романе Леонова «Русский лес» С.П.Злобин».

У меня не возникло сомнения в том, что Паустовский был отлично и заранее знаком с текстом злобинского доклада, названного «выступлением». В своем выступлении, длившемся более двух с половиной часов, Злобин продемонстрировал такое страстное желание изничтожить «Русский лес», что вышел за пределы разумного и настолько обнажил свое завистливое нутро, что поневоле опускается взгляд, дабы не видеть этот своеобразный духовно-интеллектуальный стриптиз.

Обойду его молчанием. Процитирую лишь некоторые выступления, достаточно ярко характеризующие накаленную атмосферу, царившую на том обсуждении.

Е.Д Сурков (критик):
«Я полагал, что нас пригласили для обсуждения достоинств и недостатков романа писателя Леонида Леонова. Эти предположения были неосновательны. В течение двух часов собравшиеся очень подробно и обстоятельно доказывали, что Леонов вообще не является писателем... Я лично не могу участвовать в такого рода абструкциях. Два часа были использованы для клеветы».

А. Авдеенко (прозаик):
«Сурков как раз выступает в роли клеветника на честный, может быть, ошибочный подход Злобина. Так вы докажите... ведите честную борьбу, в открытую... У вас нечего сказать... честно, мужественно выступил тов. Злобин».

А.М. Турков (критик, литературовед):
«Правильно сказал К.Г. Паустовский, так как знал направление выступления С.П. Злобина. Он сказал, что удивляют нападки на роман Леонова... Практически, когда мы встречаемся с писателем своеобразным, мы начинаем его укладывать в прокрустово ложе».

В.Г. Нестеров (профессор, лесовод):
«...роман Леонида Леонова можно назвать кладом народной мудрости».

Н.П. Анучин (профессор, лесовод):
«Леонов защищает неистощимую рубку леса... Грацианский за неограниченную рубку. ...заслуга писателя, что пи большой и сложный вопрос поставил во всю ширь, что о нем... заговорила общественность».

З.С Кедрина (критик):
«Степан Павлович стремится подстричь критикуемого актeра под свою гребенку... Злобин привел к нулю богатый и оригинальный язык навсегда талантливого Леонова».

В.И. Орлов (журналист):
«До глубины души оскорбило меня, как читателя романа, выступление Злобина. Он говорит, что у Леонова все рассыпается, он русского языка не знает, композиции не знает, науки не знает и вообще ничего не знает.
Я не пытаюсь сравнивать Злобина с Сальери. Тут мало сходства! Сальери отравил Моцарта, но назвать его музыку какофонией не решился!
...Мы не должны выпускать из поля зрения такой пережиток, как фактор зависти, ту ее мучительную спазму, которая заставляет терять не только чувство регламента, но и меру и объективность в оценках...
Мне очень жаль, что у председателя, у Паустовского, внезапно пропал голос...
Обратите внимание... Васильев будет громить «Русский лес», уничтожать писателя, который с отверстою душою ринулся помочь тому делу, которому, казалось бы, служит профессор Васильев...
Представьте себе, что вы вернулись к себе в квартиру и в зеркале увидели тень человека, хотя бы слабо напоминающего Грацианского. Что тут делать? Есть два выхода. Заглянуть с беспокойством внутрь себя или разбить зеркало. В этом деле Злобин бьет зеркала. Можно его пожалеть. Дурная примета».

П.В. Васильев (преподаватель в Академии леса):
«Вихров... хорошо знает, что хищническое истребление леса при капитализме — это одно, а имеющиеся факты нерадивого отношения к лесам у нас — это другое. Первое — это неизбежно, а у нас вполне устранимо... В романе отрицательно трактуется роль государства и даже роль партии».

М.Р.Шкерин (критик, прозаик):
«...оказывается, наука о лесе в толковании Васильева — наука об истреблении леса... Леонов, на мой взгляд, допустил ошибку... но не лесотехнического порядка, а художественного. Он заставил Грацианского покончить самоубийством... Грацианские не кончают самоубийством, они долго будут портить нам кровь.
Всем давно известно, что точка зрения Злобина на роман необъективна... Председатель Бюро секции прозы сделал выступление, которое длилось 15 минут... а в прениях выступает с «небольшой» речью на два с лишним часа Злобин...
Кого вы хотите обмануть, Бюро секции прозы?»

Е.И.Лопухов (профессор, лесовод):
«...Васильев был связан с лесной академией. Но он же там работал на кафедре деревообрабатывающей промышленности, занимался деревообработкой, он специалист по этому делу».

И.Зыков (писатель):
«В ноябре 1953 года опубликовано постановление ЦК партии и Совета Министров... в этом документе говорится, что леса надо рубить больше, всемерно усиливая темпы рубки.
А в декабре 1953... Леонов призывает к уменьшению темпов рубки...
Необходимо... увеличить темпы рубки в 5-6 раз».

В.М. Пикалкин (профессор, лесовод):
«Профессор Васильев... выступил как человек, который знает лес по тому на чем он сидит, то есть по стулу, потому что он сделан из дерева. Но так остро и открыто поставить вопрос о неблагополучии в лесах, как это сделал Леонов, — это впервые...
...Лес входит в понятие родины...
Только одна лекция Вихрова стоит десяти хороших романов. Это блестящий пример того, как надо строить лекции. Только художник большой силы мог это так сделать.
Степан Павлович построил злобную, необъективную речь... Он своей речью оправдал свою фамилию: Злобин сделал злое выступление. Критика романа Леонова Злобиным... не критика писателя, собрата по перу, а критика громилы».

Г.А. Колесникова (критик):
«Злобин настойчиво использует любой случай, чтобы скомпрометировать роман «Русский лес»... Видимо, у Злобина есть какие-то особые соображения, которые его к этому вынуждают...
...Неужели не ясно, что за русским лесом стоит в романе русский народ? Только люди, лишенные способности образно мыслить, могут этого не понимать...»

Г.М. Бенинсон (профессор, лесовод):
«Леонов, — это видно по лекции Вихрова — изучил добросовестно большую литературу о лесе, он читал таких авторов, о которых мы, специалисты, даже не слыхали... Посмотрев на современных деятелей, он не нашел людей, которые могли бы противостоять, в смысле научного направления, Вихрову».

Л.М.Леонов (писатель):
«Надо сказать, что три дня подряд длившаяся дискуссия — это в нашей практике явление, выходящее за рамки... И, по-видимому, надо было иметь особую любовь или особую ненависть ко мне и к моим книгам для того, чтобы три дня подряд приходить сюда. Я благодарю и тех и других...
Одного я не исправлю всего того, что у меня касается вопроса о русском лесе. Я давно люблю это, я предан русскому до конца моей жизни...»

Комментарии не требуются, а вот дополнение сделать нужно. 17 мая, в последний день обсуждения «Русского леса», выступили Злобин и Васильев.

С.П. Злобин:
«...обрушились на выступающего... Орлов и Шкерин... обозвали меня Грацианским, а это значит, мерзавцем, прохвостом... Это не партийно, политически неверно и литературно бесчестно».

П.В. Васильев:
«Мне хочется выразить большой душевный протест против того, что товарищи обо мне говорили как о Грацианском. Мне обидно. ...Ни с того ни с сего я должен, будучи приглашенным гостем, уходить с именем какого-то Грацианского, шпиона и мерзавца. Я прошу таковым меня не считать».

И опять вернусь к маминому дневнику. Она, комментируя событие, не имеющее отношения к майской дискуссии, записывает:
«Узнал же Васильев себя в Грацианском. Прислал же Паустовский Лене записку (после диспута в Союзе писателей, где он председательствовал) — «все-таки я не Грацианский». А ведь не был же с них написан Грацианский».

Я эту записку прекрасно помню — четверть листа писчей бумаги и на ней размашистая надпись:
ВСЕ-ТАКИ Я НЕ ГРАЦИАНСКИЙ

После двух переездов и одного пожара трудно сказать, где она сейчас, — видимо, где-то в архиве.

Через три года после майской дискуссии папе была присуждена Ленинская премия за роман «Русский лес».

Далее - Наталия Леонова. Из воспоминаний. 1954 — 1974